В летописях не значится - Евгения Петроченко

Ранним утром на территории академии оказалось многолюдно. Пока все были одеты в обычную одежду, без разделения на факультеты. Я принялась юркой мышкой протискиваться между адептами и абитуриентами, стараясь не привлекать внимания и замирая от каждого направленного в мою сторону взгляда. Чертова магия, как же я боюсь, что кто‑то её применит. Но пока всё было тихо и спокойно, и я без происшествий выскользнула за ворота.

В прошлый раз за поездку я отдала одну серебряную монету, поэтому вполне могла нанять экипаж ещё раз. Хотя было бы неплохо узнать курс медяшек к серебру, но это потом. Адрес Гидеона я помнила, поэтому с транспортировкой проблем не возникло. Разве что лошадь я выбрала медленную, с пожилым возницей и дряхлой коляской, но он и взял в итоге меньше — лишь одиннадцать медяков. Это подтвердило мои подозрения, что местные деньги вряд ли имеют эквиваленты в десятеричной системе наших денег.

Дверь прекрасного и огромного дома Гидеона отворила служанка, сразу узнавшая меня. Но надежда увидеть торговца не оправдалась. Оказалось, что он ещё ночью уехал по срочным делам в какое‑то село, но про меня не забыл, приказав сыну позаботиться о своей подопечной. Поэтому вместо доброжелательного коллекционера мне пришлось иметь дело с хмурым и сонным Рамоном, которого я была вынуждена ждать целый час.

Но в ожидании сына господина Брора на удивление не оказалось ничего неприятного. Утро наполнило меня надеждой, которая появилась в сердце с первыми лучами солнца и расцвела ещё ярче после предложенного служанкой чая с булочкой. Поэтому Рамона я встретила в крайне добродушном настроении и улыбнулась его кривой ухмылке.

— Доброе утро! — радостно поприветствовала его я, да так, что он сбился с шага. И тут же не выдержала, выпалила новость: — Я поступила!

— Что? — тупо спросил он. Неужели факт того, что я поступила, может ввести в такой ступор?

— Прекрасное утро, не находите?

— Это вы меня так приветствуете что ли? — подозрительно уточнил Рамон, наконец дойдя до края лестницы и лишившись опасности упасть со ступеней.

— Ну да…

— Отец предупреждал, что вы не местная и придется разъяснять обычные вещи… Но я не думал, что начну это делать после вашей первой фразы, — он подошел ближе и взял с подноса вторую чашку местного специфического чая. Отхлебнув, добавил: — В солнечные дни принято здороваться словами «светлого дня», в пасмурные — «тёмного дня», после заката — «тёмной ночи». Ведь если нет света, в права вступает тьма, и надо отдать честь Тёмной матери.

Кажется, что‑то про Тёмную мать я уже слышала, но не помню, при каких обстоятельствах.

Рамон между тем не садился в кресло, предпочитая завтракать на ногах. Я получила возможность рассмотреть его поближе. В нем, в отличие от отца, было очень мало гномьего, по крайней мере, на поверхностный взгляд. Он был выше меня на пол головы, коренастый, тёмноволосый и смуглокожий, с резкими чертами лица, словно вырубленными из скалы. Но губы мягкие, красивые. Наверное, он часто улыбался, только не со мной. Для меня предназначался лишь подозрительный взгляд и вытянутые в тонкую линию губы.

Одет сын Гидеона был не по — домашнему. Высокие сапоги тёмно — коричневой кожи, узкие черные штаны, заправленные внутрь сапогов, небрежно расстегнутый кирпично — красный сюртук из плотной ткани с золотыми пряжками. Этот серьёзный и представительный вид портила лишь связка амулетов, висящая поверх белой рубашки, отчего Рамон напоминал средневекового хиппи. Я разглядела перстень с красным камнем, висящий на цепочке, пару продолговатых бронзовых побрякушек, золотую монету с проделанной в ней дыркой, через которую была продета тонкая золотая цепь красивой вязи.