Плюс на минус - Андрей Уланов

– К бою!

Я рванулся вперед – и едва не споткнулся о Севку Клевцова. Он лежал на спине, бушлат на левом плече изодран и весь потемнел. Черт-черт-черт… так, сначала промедол, потом…

– Санек… – на губах раненого светло-красная пена, з-зараза, неужели легкое задето? – Не было ведь растяжки…

– Заткнись, придурок! – Я рванул зубами обертку индпакета.

– Я же смотрел…

Вокруг – и впереди – уже вовсю лаяли автоматы. Глухо хлопнул разрыв – послабее, чем первый, видать, подствольник. «Духи» засели выше по склону, их было несколько десятков… пулеметная очередь разлохматила куст рядом со мной, только листья брызнули… глухо прокашлял «шмель», и пулемет замолчал.

– …не было…

Жгут я затянул как можно выше. Затем ножом вспорол бушлат на боку, где стремительно расползалось еще одно темное пятно, и едва не взвыл, увидев, что натворил здесь осколок. Вот гадство-то… и хлещет почем зря. Да где же эта артерия?!

– Как он!?

Я не успел заметить, как Паша оказался рядом с нами.

– Хреново.

– Вижу… дыру залепил?

– Черта с два там залепишь… я пережать пытаюсь.

– Давай, держи, – кивнул Паша и, отвернувшись, заорал в рацию: – Ну где вы там?! А?! Какие, на хрен, «дыни»? Что значит: «огурцы» не добивают?! А?! Да мне по хрену, что батарею не передвинули! У меня уже два «трехсотых»! А?! Когда, епить?! Когда нас всех тут положат на х…?!

– Санек…

Я не отвечал – я давил изо всех сил, но все равно кровь упругими толчками выбивалась из-под пальцев.

– Слышь… мой… забери… потом.

Правой рукой Севка потянулся к шее. Схватился за шнурок, начал его вытягивать – медленно, по сантиметру.

– Да не дергайся ты! – рявкнул я.

– Забери… пусть будет… память…

– Пошел ты…

Земля под коленями ощутимо содрогнулась. Я поднял голову – и увидел, как выше по склону один за другим вымахивают дымно-бурые фонтаны.

А потом вдруг понял, что больше не чувствую горячих толчков под ладонью.

И заорал!

– Ты чего?!

Видок у Леночки был еще тот: бледная, глаза на пол-лица. Впрочем, если наяву я орал хотя бы вполовину, как мне снилось… удивительно, как у нее волосы дыбом не встали. За окном уже горели фонари, спина затекла, башка была чугунная, но спать больше не хотелось.

– Извини, – буркнул я, украдкой косясь на правую ладонь. Угу, холодное, липкое – только не кровь, а всего-навсего пот. – Сон… приснился.

– Ты, – испуг Леночки быстро сменился злостью, – таблетки пить не пробовал? Говорят, некоторым помогает.

– Угу, – мрачно кивнул я. – А еще можно поселиться в доме, где хорошая звукоизоляция и мягкие стены, Тоже, говорят… помогает.

– Охотно верю, – произнесла Леночка тоном, явно намекавшим, что помянутый дом, по ее мнению, будет вполне подходящим жилищем для некоего Сани Топлякова.

– Душ у тебя где?

– Рядом с туалетом. Полотенце для гостей на сушилке, мыло бери любое, но если посмеешь тронуть мою зубную щетку, то…

– То что?

– Сильно пожалеешь.

Это сказала не Леночка. Подпрыгнув чуть ли не до потолка, я обернулся и увидел в углу огромного серого… кота.

– Ч-ч-ч-ч…

– Так его, Федька! – мстительно пискнула Леночка.

Пару секунд я лихорадочно прикидывал: крыша уехала совсем, или я попросту еще не проснулся. Вариант номер один был куда более правдоподобным… но тут котяра превратился в татуированного братка, и я наконец вспомнил.

– А-а… тьфу ты… крыса говорящая! Ну блин…

– Сам ты крыс, да?!

Обиженный домовой сменил облик братка на нечто бородатое, горбоносое, в натовской камуфле и зеленой бандане… в следующий миг я уже лежал на полу, а еще через миг в чича летело первое, что подвернулось под руку, – блюдце. Повезло – сервант оказался чуть левее.

– Ну точно – больной! – резюмировал домовой, вновь обернувшись котярой. – Прав был опер. Эх, жаль, не сдали мы тебя…

– Дурак ты, Федор, – вздохнул я и принялся осторожно, по частям отлеплять себя от ковра. – И шутки у тебя дурацкие.

Домовой пренебрежительно махнул хвостом.

Леночка в наш диалог предпочла не вмешиваться. На всякий случай я оставил дверь в ванную приоткрытой, но, как ни старался, ничего членораздельного разобрать сквозь плеск воды так и не удалось: хозяева квартиры переругивались тихим злым шепотом. Затем ругань прекратилась – как я понял, со счетом один-один в пользу Леночки, потому что поле боя осталось именно за ней, разобиженный же Федька удалился на кухню, где принялся нарочито громко звенеть посудой в мойке и греметь дверцами.

Вернувшись, я обнаружил, что кроме домового из комнаты исчезли осколки блюдца. Зато на столике перед креслом обнаружилась еда: шмат распрозверски, до судорог челюстей, аппетитно пахнущего жареного мяса, сожрать которое хотелось из одного лишь инстинкта самосохранения – чтобы слюнями не захлебнуться. Захлебываться мне не хотелось, а вот есть – как раз наоборот.

– Жапить есть чем?

– Водки в этом доме нет ни капли! – Леночка, скрестив на груди руки, наблюдала за мной из угла. – Ненавижу спиртное… и тех, кто его употребляет.

Врет, почему-то решил я, вгрызаясь в ножку, – кажется, это была гусятина. Не может быть, чтобы в квартире даже ликерчика какого-нибудь не отыскалось.

Сейчас, впрочем, это было неважно: голова мне требовалась в рабочем состоянии.

– «Запить» и «водка» – это не тождественные понятия. По крайней мере, для меня.

Леночка удивленно моргнула. Видимо, «тождественные понятия» настолько не совпадали с уже сложившимся у нее образом Сани Топлякова, что полученного шока хватило на поход до кухни и возвращение со стаканом яблочного сока.

– Подойдет?

– Гу, спсибо, – прочавкал я. – В новстях шо нов грили?

– Ничего нового, – отрезала Леночка и тут же с любопытством спросила: – А у тебя действительно медаль есть?

– Угу, – кивнул я. – Валяется где-то у тетки. В госпитале под раздачу слонов попал… Замком группировки приперся – с кучей журналюг, само собой, заботу о раненых героях демонстрировать. Ну и мне досталось… «Станислав с мечами», на, и отвяжись…

В орденах царских времен блондинка «фишку не рубила», и моя попытка сострить осталась неоцененной.

– Еда как? – сухо поинтересовалась она минутой позже.

– Оч вкусно!