Явление хозяев - Наталья Резанова

Из своего неизменного окружения она выбрала себе в спутники Феникса, Апиолу – и еще пригласила Сальвидиена. Поскольку предстояла охота, такой выбор несколько озадачил адвоката. Он еще понимал отсутствие Стратоника, каковой представлялся слишком изнеженным и аристократичным. Но Вириат был бы на охоте вполне уместен, да и верхом наверняка ездил лучше, чем кто-либо из собравшихся. Однако Петина его не позвала. Случайно ли?

Сальвидиен подумывал о том, правильно ли он поступил, приняв приглашение. Петина расплатилась с ним без скупости, и намекнула, что желала бы воспользоваться его услугами, как адвоката, в будущем. Но Сальвидиена никогда не прельщала роль домашнего юриста при богатом покровителе (неважно, мужчине или женщине). Конечно, она устроили бы многих его собратьев, ибо сулила достаток и спокойную жизнь. Но для самолюбия Сальвидиена этого было недостаточно. Не для того он уехал из Столицы в провинцию. Кроме того, он любил разнообразие. Карьера судебного оратора была ему более по нраву. А теперь, после блестяще выигранного дела, у него появились неплохие перспективы. Стоило ему появиться на публике, как его приветствовали чрезвычайно любезно, расспрашивали о дальнейших планах, и он уже получил несколько достаточно лестных предложений. В связи с этим тратить время впустую на загородные поездки не хотелось. Однако, поразмыслив, Сальвидиен пришел к выводу, что отказ был бы невежлив, и являл бы пример неблагодарности – ведь именно благодаря Петине он сумел добиться нынешнего успеха. К тому же это могло бы вызвать недовольство Луркона, а Сальвидиен еще не мог позволить себе пренебрегать его благорасположением.

И вообще, неплохо было бы взглянуть на пресловутые Гортины, за которые он так героически сражался…

Он не взял с собой никого из прислуги – Петина убедила его, что в этом нет необходимости. С ней самой в повозке ехала одна из ближних рабынь – гибкая смуглая уроженка Таргиты, с черными и скользкими как ужи, косами. Она сидела, свернувшись, на дне повозки, у ног госпожи, готовая по ее знаку обмахивать хозяйку веером или подать какое-нибудь лакомство. Еще две служанки – Дорион и Кидна (кудрявую Салампсо Петина не взяла), ехали во второй повозке вместе с поваром и виночерпием. Кроме того, обоз окружало еще шестеро рабов-охранников, все верхами – возглавлял их Смикрин, также исполнявший в хозяйстве Петины обязанности главного конюха – он ехал впереди обоза. Считалось, что дороги в провинции, по крайней мере, вблизи Ареты, вполне безопасны, но на Петину напали, можно сказать, в городской черте, и пренебрегать мерами безопасности не стоило. Сопровождали путников также двое слуг Апиолы, которому достоинство рода не позволяло разъезжать в одиночку, и разумеется, Гедда с собаками. Она ехала слева от господской повозки на серой кобыле. Поверх своего обычного короткого платья она накинула грубый плащ с капюшоном из некрашенного холста, а на ногах, взамен простых сандалий, которые она носила в городе, были короткие сапоги – пероны. Собаки бежали рядом, и от того, что они были не на сворке, наблюдателю могло стать не по себе. Однако Петина не обращала на это обстоятельство никакого внимания. Привыкла, наверное.

Заслышав короткий свист, Сальвидиен, сидевший напротив Петины и спиной к вознице, увидел, как сука Аллекто, не разбегаясь, прыжком взлетела на спину лошади, причем та лишь вздрогнула и мотнула головой, но не сделала попыток шарахнуться или подняться на дыбы. Гедда, бросив поводья, подтянула собаку за загривок, устраивая ее поудобнее перед собой и погладила по голове. Жуткая черная морда легла на сгиб ее руки.

– На что ты смотришь? – спросила Петина. – А, вот что тебя смутило! Видишь ли, друг Сальвидиен, бравроны могут хорошо бегать, но все же уступают в выносливости лошадям. А я не желаю, чтобы из-за собак мы задерживались в пути. Поэтому и приходится временами их подвозить… Конечно, зрелище получается не слишком красивое, но, сдается мне, наш друг Феникс стал бы возражать, если бы я усадила собак в повозку.

– Не всем дано быть такими храбрыми, как ты, госпожа, – проворчал поэт. – Что поделать, я не принадлежу к гордой расе завоевателей мира, но всего лишь к древнему народу любомудров и служителей прекрасного.

– Не сердись, мой Феникс, – рассмеялась Петина, – и не усматривай в каждом моем слове оскорбление своей гордости.

– Ничего, – иронически заметил Апиола, – я знаю прекрасное лекарство от его раненой гордости. Сытный обед, глоток вина – и дух поэта снова готов воспарить к небесам.

– О, ты устыдил меня! Полдень давно миновал, а я угощаю своих гостей одними разговорами.

Смикрин был послан искать подходящее место, чтобы становиться. Петина ни за что не остановилась бы в продымленной харчевне(чего, наверное, больше всего жаждал Феникс), она предпочитала обедать вдали от посторонних глаз, где-нибудь на живописной лужайке, окруженной грабами или платанами, вблизи прозрачного ручейка. Когда такое место нашлось, слуги расстелили на траве ковры, набросали подушки, разложили салфетки и принесли корзины и блюда. Промедления не последовало – кушанья подавались уже горячими – они разогревались в пути на походной жаровне, следовавшей на второй повозке, вино же охладили в ручье. Гедда на сей раз находилась вдали от обедающих – она кормила собак.

За обедом вновь зашла речь о недавнем процессе, и Петина не преминула похвалить ораторское искусство Сальвидиена, несомненно, обратившее ход дела в его пользу.

– Если ты и впрямь хочешь кого-то благодарить, – ответил он, – то благодари Феникса. Если бы он не рассказал мне об этом Ламприске, то я мог бы сколь угодно долго обрушивать на головы судей потоки своего красноречия – вряд ли дело решилось бы так удачно.

Поэт самодовольно хмыкнул.

– Безусловно, показания Ламприска были очень важны, – сказал Апиола, – но и тебя, друг Сальвидиен, чутье не обмануло – хотя бы в том, кто явится источником полученных для тебя сведений…

– Меня удивляет, – продолжал Сальвидиен, – что Евтидема не подвергли инфамии. Занятия скоморошеством входят в разряд проступков, за которые полагается лишение гражданской чести.

– По имперским законам – да, – подтвердил Апиола, – но, как ты наверняка заметил, в Арете несколько более вольные нравы. То, что за морем считается непростительным, здесь сравнительно легко забывается. Городские советники, спору нет, осуждают Евтидема, но многие связаны с ним торговыми или денежными обязательствами, и постараются забыть его позорное прошлое.

– Бьюсь об заклад, – подхватил Евтидем, – что месяца через два – да что там, раньше, он снова начнет хорохориться. Нет, боги свидетели, я этого так не оставлю. Не эпиграмму, сатиру я на него напишу… «О бесстыдном старике, проповедующем чистую жизнь». Или что-нибудь в этом духе.

– Вижу, что тебя бесполезно отговаривать.

– Увы, я твой слуга, благороднейшая госпожа моя, но прежде всего – я слуга своей музы.

Далее дорога пошла кверху, и местность стала меняться. Грабовый лес, рощи земляничных деревьев и можжевельники сменили каменные дубы и черные сосны. Но потом вновь начались обширные сады, чаще стали встречаться крестьянские повозки.