Весь мир на блюдечке сметаны - Виталий Бодров

Бабушка говорила, голова только на полоске кожи держалась. Но была у нее под рукой вода как мертвая, так и живая. Нечастое дело, чтоб обе в одном месте одновременно оказались, больно уж полезные в хозяйстве вещи. Капля живой воды на ведро да по чайной ложечке под куст — овощи такие вырастут, медведя задерут, коли сунется. Когда богатыря обратно в деревню несли, одна капелька скатилась да на репку попала. Так там такое началось!

В общем, повезло ему. Мертвой водой на отрубленную голову, чтоб приросла. Тут, между прочим, и осторожность, и сноровка нужна немалая, потому как опасно с этой дрянью возиться. Капелька на кожу — и поминай как звали. А также кто и куда.

Второй момент — голову правильно нахлобучить, причем сразу, одним движением. Иначе ходить бедолаге до конца жизни скособоченным.

Бабушке ни того ни другого умения было не занимать. Мертвой водой, а потом сразу живой, пока не запеклась пена на остывших губах…

— Я слышал, — говорю уверенно и смотрю в глаза дядьке Нахвосту. Тот усмехнулся в седые усы, прикурил от уголька трубку, положил поклон иконе святого Аленкарра, покровителя курильщиков.

— Тебе поверю, — сказал неспешно, выдохнув облако вонючего дыма. — У тебя глаза честные. Врать небось совсем не умеешь.

Наверное, он прав. Незачем как-то учиться было. Кроме бабушки, почитай, ни с кем не общался, а ей попробуй соври, ложь за три забега чувствует.

— Спасибо тебе, дядька Нахвост, — кланяюсь в пояс, как положено. — Сколько с меня запросишь за…

И замялся. Собирался «за работу» сказать — так я ж ее сам и сделал. «За травку» — звучит как-то двусмысленно. Словом, потерялся.

— Савку обратно преврати, — строго сказал старик. — В таком виде она сад разве что от комаров охранять способна. А больше ничего с тебя не возьму, и не вздумай мне деньги совать. Новый рецепт для меня дороже твоего серебра.

Серебра! А я-то, дурак, собрался ему медь совать! Хорошо в городе травники зарабатывают, не то что у нас, в лесу. Там то яичками, то сметанкой заплатить норовят, медью — редко, а серебром — почитай, никогда.

Ладно, теперь вопрос, как скороподопулу обратно расколдовать. Чары-то вообще непонятно откуда помню, а уж как их снимать, тем более не знаю. Впрочем, есть один способ, не то чтобы хороший, но действенный.

Я достал из-за голенища нож, поморщившись, уколол палец и уронил тяжелую красную каплю на голову лягушке. И сразу отскочил в сторону.

И очень вовремя. Лягушку раздуло, с треском проклюнулись крылья, хвост, вытянулась и оскалилась острыми зубами пасть. Отвратительное зрелище, надо заметить.

Савка заметалась по комнате, стараясь от меня держаться подальше, обнаружила, что окно открыто, одним прыжком выскочила в сад. Недовольно захрипела что-то в мой адрес, грозно, но неубедительно.

— Довел животину, — вздохнул старик без особого осуждения. — Ладно, иди уж, ведун. Удачи тебе с богатырем твоим. Будешь в Холманске — заглядывай.

— Спасибо, дедушка. — Я чуть не прослезился, до того растрогал меня старый травник, пошли ему Превеликий долгую и счастливую жизнь. Побольше бы таких людей, и жизнь легче сделалась бы.

Дорогу до трактира я запомнил хорошо, ни разу нигде не заплутал. Страшно довольный собой, я вывернул из-за угла ко входу и тут же наткнулся на Хреногора. На очень злого и недовольного мной Хреногора.

— Где тебя носит? — прорычал он, схватив меня за грудки.

— Осторожно, рубаху порвешь, — предупредил я. Богатырь скрежетнул зубами, но рубаху отпустил. Отчего-то я совсем не боялся Хреногора со всей его невероятной силой, возможно, оттого, что успел уже его достаточно узнать за время нашего совместного путешествия, чтобы понять — вреда он мне не причинит. Разве что голову сгоряча оторвет.

А может, меня успокаивала мысль о том, что чары превращения в лягушку совсем простые? Не знаю. Но страха не было — ну нисколечко.

— Пойдем в комнату, там поговорим, — сказал богатырь и ушел, не оглядываясь. Я последовал за ним.

— Ты что, совсем сдурел? — яростным шепотом оглушил меня богатырь, едва дверь за нами захлопнулась. — Это Холманск, понял? Самое что ни на есть предбугорье. Тут колдодеев жгут почем зря, потому что считают забугорными лазутчиками. Или делают вид, что считают, чарунов нигде не любят.

— Я ведун, а не колдодей, — оскорбился я.

— Ты думаешь, народ поймет разницу? — скептически вопросил Хреногор. — Да я сам ее не понимаю, что уж говорить о тупых, забитых жизнью горожанах?

Мне горожане забитыми не показались, но тут Хреногору виднее. Не удивлюсь, что в роли Жизни он и выступал.

— Куда тебя понесло, ты же города не знаешь!

— Слушай, дядька, — не выдержал я. — У меня на лбу «ведун» не написано, но даже если и было бы, тупые, забитые жизнью горожане нипочем бы не прочитали. И еще, я знаю чары превращения в лягушку, понял?

Наверное, я его все-таки недооцениваю. Иногда. Другой подумал бы, что я ему угрожаю. Хреногор понял правильно: я не телок беззащитный, и способен за себя постоять.

— Я волновался, — сказал он уже обычным голосом. — Думал, тебя захватили, собирался уже тюрьму разнести, но не решил, какую — их тут две.

— В следующий раз, — предложил я, — разноси ближайшую. Чтоб далеко не ходить.