Хана. Аннабель. Рэйвен. Алекс - Лорен Оливер

Постепенно я вновь получила подобие свободы. Я могла посещать магазины и гулять на пляже. Мне разрешили встречаться с некоторыми старыми друзьями. Время текло, а сердце лишь глухо ухало у меня в груди.

Спустя шесть месяцев портлендский комитет эвалуации постановил, что я готова получить пару. Тогда как раз подписали Акт брачной стабильности, и система начала развиваться. Мы с матерью отправились в ЦОПО («Центр организации поисков и образования»). Впервые после Бостона я ощутила некий интерес. Только он имел тревожный оттенок. Это было нехорошее возбуждение, от которого у вас ноет под ложечкой, а во рту появляется привкус рвоты.

Страх.

Я не помню, как мне вручили тонкую папку с моими результатами, но в памяти отпечаталось, как мы покинули здание и влезли в машину. Я сумела заставить себя открыть эту папку. Кэрол тоже была с нами – ждала на заднем сиденье.

– Ну, кого выбираешь? – спросила она.

Но я не могла прочитать имена: слова плясали у меня перед глазами. Буквы расплывались, уползали со строчек, а каждая фотография казалась совокупностью абстрактных форм. На мгновение мне почудилось, что я свихнулась.

Но затем я дошла взглядом до восьмой рекомендованной пары, Конрада Хэлоуэя. Вот тогда я поняла, что действительно схожу с ума.

Фото было то же самое, что на его удостоверении личности, которое я хранила у себя в комнате, засунув в носок и запрятав в ящик с нижним бельем. Я разобрала основные факты его жизни: где родился, какую школу закончил, разнообразные достижения, места работы, подробности о семье, а также психологический и социальный уровни стабильности.

Меня вдруг встряхнуло, как будто душа моя, которая пылилась и пребывала в бесполезности, наконец пробудилась. В один миг все мгновенно заработало: сердце колотилось, грудь напряглась, а легкие сжимались.

– Он, – произнесла я спокойно.

И показала, ткнув пальцем ровнехонько в переносицу, между глаз. Фотография была черно-белая, но я прекрасно помнила его глаза, светло-карие, как скорлупа лесного ореха.

Мать нагнулась к странице.

– А он не староват?

– Его недавно перевели в Портленд, – парировала я. – Он служил в инженерных частях. Работал на стенах. Видишь? Тут так написано.

Мать натянуто улыбнулась:

– Ну, ладно. Как хочешь.

Она неловко похлопала меня по колену. Она и прежде не была ласковой. В нашей семье не принято прикасаться друг к другу, не считая тех случаев, когда пьяный отец отвешивал матери оплеуху.

– Я горжусь тобой.

Кэрол перегнулась через спинку сиденья.

– Он не похож на инженера, – заявила она.

Я отвернулась к окну. По дороге домой я мысленно повторяла его имя, и оно превратилось в тайный ритм: Конрад, Конрад, Конрад. Моя секретная музыка. Мой муж. Это растекалось по сознанию, по всему моему телу, пока я не ощутила четкие слоги в кончиках пальцев. Конрад.

И тут я осознала, что исцеление не сработало.

Сейчас

Свет выключают, и в отделении начинается ночной шум: бормотание, стоны и плач.

Я помню другие звуки – кваканье лягушек, гортанное и печальное, и сопутствующий ему стрекот цикад. Маленькая Лина сложила ладони чашечкой и держит в них светлячка, повизгивая от смеха.

Узнаю ли я внешний мир? А Лину?

Томас предупредил, что подаст мне сигнал. Но тишину никто не нарушает. Во рту у меня сухо, как на пепелище.

Я не готова. Не сегодня. Сердце лихорадочно бьется, сбиваясь с ритма. Меня бросает в пот и трясет.

Я едва могу стоять.

Внезапно меня встряхивает. Оказывается, без предупреждения взвывает сигнализация – пронзительный, непрерывный вой снизу, приглушенный слоями камня и цемента. Хлопают двери, слышатся крики. Должно быть, Томас включил ее в соседнем отделении. Охранники помчатся туда, предполагая попытку побега или, может, убийство.

Вот мой сигнал.

Я встаю и сдвигаю койку, открывая дыру в стене, и протискиваюсь в нее. Моя самодельная веревка лежит свернутая на полу. Я продеваю один ее конец сквозь металлическое кольцо в двери и крепко завязываю.

Я больше не думаю. И не боюсь.

Я бросаю свободный конец веревки в дыру и слышу, как она хлопает на ветру. В первый раз с тех пор, как меня посадили в тюрьму, я благодарю Бога за то, что в Крипте нет окон. По крайней мере, с этой стороны.

Я проскальзываю в лаз головой вперед, мои плечи встречают сопротивление. Мягкий, влажный камень осыпается мне на шею. Дыхание перехватывает от вони какой-то тухлятины.

Пока!

Тревожная сигнализация завывает мне в ответ.

Потом я протискиваюсь дальше и застываю на головокружительной высоте, футов сорок пять, не меньше. Внизу темнеет река, в которой отражается луна. А веревка, будто спряденная из белой воды, течет вертикально вниз, к свободе.

Я хватаюсь за нее. Перебирая руками, я вытаскиваю свое тело из каменной норы.

А потом падаю.

Мои ноги соскальзывают, и я описываю полукруг, молотя ступнями по воздуху. Я резко торможу, веревка обмотана вокруг моих запястий. Сердце норовит выскочить наружу. Сирены визжат, пронзительно и истерично.

Я замираю, не в силах двигаться. Почему-то мне вспоминается весенняя уборка за год до ареста, и огромный паук, обнаруженный за зеркалом в спальне. Десятки насекомых недвижно висели в пыльной паутине, а только одно еще слабо дергалось, пытаясь вырваться.

Вой прекращается. Безмолвие ошарашивает меня, как пощечина. Надо двигаться. Я слышу теперь грохот реки и шорох ветра в ветвях. Я медленно ползу вниз, обхватив веревку ногами и раскачиваясь. Мочевой пузырь переполнен, ладони горят. Я ужасно боюсь замерзнуть.

Хоть бы не сорваться!

В тридцати футах от воды хватка моя слабеет, и я пролетаю в свободном падении, прежде чем мне снова удается ухватиться за веревку. Из горла вырывается вскрик, и я прикусываю язык.

Но пока я в безопасности.

Дюйм за дюймом. Спуск длится целую вечность. Я уже не обращаю внимания на то, что ободрала кожу до крови. На ткани комбинезона выступили красные пятна, но я не чувствую боли. У меня все онемело от изнеможения.

Вдруг я понимаю, что мне осталось преодолеть семь футов. Внизу – черная река Презампскот, сгнившие бревна и камни, оплетенные льдом. Я молюсь о благополучном приземлении. Главное – попасть не в воду, а в громоздящиеся по берегам сугробы. Наверное, они мягкие, как подушки…

Я разжимаю руки.

Тогда

Я выполнила свою часть сделки. Я не стала создавать моей семье никаких проблем. В течение месяцев, предшествующих брачной церемонии, я соглашалась со всем и делала, что велят. Любовь росла во мне, как восхитительная тайна. То же самое повторилось, когда я была беременна Рэйчел, а затем Линой. Я могла сказать, что забеременела, еще до того, как это подтверждали врачи. Были и нормальные изменения: набухшая, чувствительная грудь, обострившийся нюх, тяжесть в теле. Но я ощущали и нечто иное. Рост и развитие кого-то прекрасного, чуждого и при этом – моего. Мое личное созвездие. Звезда, растущая у меня в чреве.