Неупокоенные - Лорен Оливер

Спим ли мы? Нет. Нам не нужен сон. Наше новое тело – дом – не нуждается в отдыхе.

Но только ночью мы можем свободно парить по комнатам. В доме тишина и покой, ничто не требует нашего внимания, и мы можем спокойно перемещаться по месту нашего обитания. Иногда мы погружаемся в воспоминания, перед нами проплывают силуэты людей, которых мы когда-то знали. Это и есть что-то похожее на сон.

Кабинет раньше был гостиной, а потом стал столовой – все зависело от веяния времени и моды. В комнате стоял бело-желтый двухместный диван, который Эд просто ненавидел. Однажды он поменял его на новый зеленый, он долго стоял покрытый прозрачной пленкой, чтобы обивка не выцвела и не вытерлась. Радиоприемник переехал в подвал, чтобы освободилось место для нового телевизора, а потертый коврик сменился серым ковролином с длинным ворсом по последней моде. Когда Эда не было дома, я часто ходила по нему босиком, зарывалась в ворс пальцами ног, поражаясь этому современному мягкому чуду.

Вот это и был прогресс. Это и была современность – можно было просто взять и закрыть прошлое или же заменить его; мы погребали старое под новым, натягивая его поверх, как ковролин – из угла в угол.

К этому я возвращаюсь снова и снова и никак не могу забыть: какими же наивными мы были, как легко верили в обещания и в то, что прошлое можно просто так закопать, закрыть и забыть. И более того – как мы верили в то, что будущее будет сильно отличаться от того, что было раньше.

У нас были книжные шкафы. Эд любил книги, но не читал их. Его очень заботило впечатление, которое он производил на людей, и он изо всех сил старался скрыть тот факт, что даже не окончил среднюю школу. Эд пытался во взрослой жизни возместить то, чего недополучил в детстве, как будто новые вещи могли ускорить его путь в новую жизнь.

Может, именно поэтому он был одержим той железной дорогой. В компании Эд любил говорить про архитектуру нашей страны как про дороги и транспорт – все стремительно движется вперед, колеса стучат, поршни толкают механизмы, все летит в будущее. Таким и был образ жизни Эда – он все время толкал все и всех вперед.

Он хранил как зеницу ока одну тонкую книжку – атлас железных дорог девятнадцатого века, купленную на блошином рынке в Буффало. Она стояла на самой верхней полке шкафа. Эд не разрешал прикасаться к ней, двигать и даже пылинке не давал на нее упасть.

Это и была моя первая тайна: когда он уходил, я придвигала стул к шкафу, доставала книжицу и читала ее.

Сначала просто в знак протеста. Но потом переросло в нечто большее. Иллюстрации меня печалили: железнодорожное полотно выглядело на земле как швы на теле человека, который недавно попал в аварию и врачи его залатали. Может, это и было полезно для этого больного, но выглядел он уродливо.

Мы с Томасом любили вместе разглядывать карты. Теперь, когда я натыкаюсь взглядом на атласы на книжной полке у Ричарда Уокера или карту на картонке, прислоненную к книгам, я не могу не думать о нем и о том, как мы водили пальцами по дорогам, прокладывая новые маршруты и желая убежать неизведанными путями в будущее. В наше будущее.

Мне кажется, завещания – в своем роде тоже карты: на них записана наша жизнь, что мы сделали, что после себя оставили, какие дороги проложили, кем дорожили и кого любили.

Я оставила все, что у меня было, моей Мэгги. Моя карта была скучной – всего одна прямая дорога, которая вела к ней, моему единственному ребенку. Карта одиночества.

Я знаю, как меня видели другие люди: преданная и верная жена, а затем – одинокая вдова, никого не пускающая в свою жизнь; мать, иногда слишком строгая, иногда слишком добрая. Высохшая и истощенная женщина, каких много. Когда они умирают, тело с их души сползает, как сухая кожа со змей.

Вот такую карту я оставила после себя. И я знала, что так будет еще до того, как постарела.

Но временами бывали моменты, когда жизнь играла для меня яркими красками и обретала полноту, как заполненный до краев стакан – я боялась даже дышать, чтобы не пролить ни капли.

Это было то время, когда я, выжатая и смертельно уставшая за день, кормила Мэгги грудью в темноте. Ее маленькие кулачки хватали воздух, и все в мире спали, кроме нас. А крошечный ротик искал грудь и, казалось, высасывал вместе с молоком все ошибки и беды, что приключались в моей жизни. В те моменты был только этот звук: тихое посасывание, методичное и ровное, как второе сердцебиение.

И были еще хорошие периоды, когда мы с Эдом не ругались, и все было прекрасно. В эти моменты (часы, дни, недели) все вокруг выглядело как долгая дорога к нашему общему счастью.

Пикник в Саратоге на четвертое июля, и Эд приятно удивил меня, когда принес рожок мороженого.

Я наблюдаю, как Мэгги бегает по кухне за черепахой, которую она недавно нашла и которая никак не желала оставаться в коробке, заполненной травой и камешками. Норман. Она назвала черепаху Норман.

Рождество. Эд украсил дом маленькими разноцветными мигающими лампочками и настоял на том, чтобы я спустилась вниз с закрытыми глазами. В лесу было тихо и лежал толстый слой снега, солнце превращало сосульки в бриллианты.

Это мои тайны: многочисленные дороги, которые ветвятся во множество путей. Когда Сандра только появилась здесь, мне очень хотелось с ней этим поделиться. Но теперь я понимаю: некоторые вещи нужно держать в секрете. Они остались моими. Это последние остатки моего существа.

Томаса я в завещании не упомянула. Да и зачем? Он был всего лишь призраком на моем пути.

Я знала его всего два года. Даже для живых это очень маленький срок. А уж для вечности, которая сметает годы как песок или пыль, это вообще ничто.

Но в этом и заключается прелесть жизни – это время всецело ваше, можете распоряжаться им и менять, что хотите. Иногда бывает достаточно всего пары минут, чтобы проложить новую дорогу, новый путь. И вечность его запомнит. После смерти вы будете бесконечно смотреть за горизонт, на тот пункт назначения, в который этот путь привел бы вас.

Вот что значит быть живым: при жизни все дороги открыты. По ним можно пойти в любой момент. Это какое-то чудо. На секунду, что короче самого короткого вздоха, мы выигрываем у вечности.

Но в конечном итоге победу всегда одерживает она.

Сандра бормотала что-то себе под нос, что-то про события этого утра, а именно – про завещание. Она приходила в восторг от этой таинственной Адрианы Кадью. Как бы я хотела, чтобы она замолчала – Уокеры утомили меня за целый день, как высокая температура больного человека.

– Новое пари! Слушай! – обратилась ко мне Сандра. – Каковы шансы, что Минна переспит с этим…

Вдруг – какое-то движение. Резкое колыхание воздуха, как глубокий вдох, когда погружаешься под воду и задерживаешь дыхание. На несколько секунд все смешалось – бессмысленный поток звуков, цветов – все очень болезненно и неожиданно.

Поток образов: Эд и резкий крик гиены, дыхание Томаса, чей-то большой живот – все это очень странно.