Пророк Темного мира - Сергей Волков

Когда стесанный наобум комель ударил в затрещавшие створки, когда полетели через головы слобожан факелы и головни, Бойша выбрался на удобную для стрельбы позицию и изготовил шибало. Он собирался выцелить и первым делом положить незнатя, но того нигде не было видно. И тут рухнули в клубах пыли и дыма воротины. Сыны Всеблагого с воплями рванулись внутрь.

«Пропадай, моя головушка», — стиснул зубы итер и начал слать пчелу за пчелой в облитые кольчугами спины. Ветер, раздувший пожар в слободке, потянул дым верхом, застя глаза нападавшим. Бойше это не мешало — метавшиеся у ворот фигуры он видел отчетливо. Спрятаться за заплотом сынам не давали последние уцелевшие защитники, насмерть вставшие в воротном проеме, и итер стрелял, как по тетеревам, особо не заботясь, что враг спрячется — некуда ему прятаться.

Незнатя Бойша заприметил случайно — меняя ульи-магазины, вскинул голову, увидал на путеводной плеши идущего к слободке коня, а потом скользнул глазами ниже и вздрогнул. Псеглавец. Хуже плохого это. Умны, сильны, злы псеглавцы, первейшие слуги Человека-БезИмени. Такие не спустят и не отступят.

И еще: коли псеглавец сопровождал тех чистунов, что тексты несли, стало быть, ух как непростые это бумаги…

Оборотень крался через осинник, уверенный, что итер его не замечает. «Чаровать будет, — понял Бойша, перекладывая горячий ствол шибала на левую сторону. — Что ж, поглядим, кто из нас скорее да точнее…»

Незнать метнул свою сплетку первым, но опередил свинцовую пчелу на полвзмаха ресниц. Бойша хотел торжествующе вскрикнуть — но вместо этого заскрипел зубами от досады. Пчела краем задела незнатю руку, всего лишь сбив бросок. Сплетка полетела не в Бойшу, а по кривой на пылающую, объятую криками слободку. Полетела, развернулась — и потекла вниз, в земной ад гибнущего селения, угольная тьма.

«Черная небыть! — ахнул Бойша. — А там два с лишком десятка душ шибякинцев да сынов под четыре десятка. Всем конец. Распухнет небыть, всю низину зальет по маковки…»

И следом возникла другая, простая и ясная в своей очевидности мысль: «Бежать надо! Тексты уносить! Незнатю изничтожить их важнее, чем заполучить».

Рванулся итер через заросли, полез вверх по склону — прочь от черной небыти, прочь от смерти, но тут свистнуло меж ветвей, и он уперся грудью в незримую преграду.

— Погань незнацкая! — зверем оскалился Бойша, срывая шибало с плеча. — Л-ладно, гнидовин, давай померяемся, у кого жилы туже…

Дождевая вода была сладковатой на вкус и почему-то отдавала рыбой. Но Тамару это уже не волновало. После видения озаренной молниями опоры ЛЭП, превращенной неведомо кем в языческого идола, после истерики, случившийся с ней, девушка обессилела и дрожала то ли от холода, то ли от нервного потрясения.

Мыря собрал почти три ведра воды и теперь, дав напиться Тамаре и утолив жажду, развесил на ветках свою мокрую лопотину, щеголяя в одних сатиновых трусах до колен. Холод домовому был нипочем, Тамару же он заставил переодеться в сухое, притащив из трюма замшевые штаны, суконную куртку и подбитый коротким бурым мехом плащ. Откуда вещи, с кого их снял Мыря, Тамара не поинтересовалась. Молнии ли выжгли ей душу, дождь ли вымыл из нее что-то очень важное, человеческое, но девушка только вяло принюхалась к одежде — тухлятиной не пахнет — и переоделась, сунув домовому сырой ком на просушку.

— А ведь пава павой, лясимкая такая, — прищелкнул языком Мыря, окинув взглядом Тамару. — Порты особливо моднявы.

Девушка хотела улыбнуться в ответ на шутку домового, но не сумела выдавить из себя и подобия улыбки. Мыря покачал головой, сердито дернул себя за бороду и убрел с палубы.

Тучи разошлись, солнце поднялось к зениту; припекало. Местность окрест начала меняться. Угрюмые леса все чаще сменяли прозрачные, веселые перелески; открылись дали. Стайки молодых березок, выбегая к прогалине, щедро рассыпали вокруг себя золотые монетки листьев. «Осень, — поняла Тамара. — Как и у нас. Сентябрь. Бабье лето». И, словно в ответ на ее мысли, с высоты прилетел пульсирующий клик журавлиной стаи. Птицы летели косым клином и с палубы древесного корабля казались росчерком, ожившей «галочкой», небрежно поставленной кем-то на бледно-голубой странице небес.

А потом она увидела ежика. Тощий, взгорбивший колючки зверь выполз из зарослей лещины, принюхался, тыча узкой, неприятной мордой в траву, споро перебежал прогалину и канул в осиннике по другую сторону. И все бы ничего, да вот только размерами тот ежик был с добрую свинью…

Дважды за день корабль пересек вброд неширокие, спокойные речушки. Тамара, оправившись от утренних потрясений, попыталась разобраться в системе управления, дергая за палки и веревки, свисавшие с потолка в «рубке», как окрестила она носовое помещение судна, но больших успехов не достигла. Однажды ей вроде показалось, что скорость корабля увеличилась — отчаянно, навзрыд застонало дерево, скрипы и шорохи слились в общий, истошный визг, но тут прибежал взъерошенный Мыря и, сверкая глазами, велел «дурью не маяться».

— Везет нас эта телега — и пущай везет! Когда что-то работает — не лезь, боком выйдет! — сурово отчитал Тамару домовой. Девушка молча развела руками и поднялась на палубу. Мыря был прав, но безделье, голод и отсутствие информации, словно гири, пригибали к земле, и хотелось сбросить эту тяжесть, выпрямиться, снова стать сильной и уверенной в себе.

Перевалило за полдень, солнце покатилось к закату. Теперь оно било в глаза, бликуя на стеклах очков Тамары, и, чтобы посмотреть вперед по ходу корабля, приходилось козырьком приставлять ладонь ко лбу, закрываясь от слепящих лучей. Поэтому, а может, и из-за отсутствия привычки распознавать в этих мглистых, серо-коричневых, крапчатых каких-то далях приметы человеческого жилья, деревню Тамара заметила не сразу.

Небольшая, в полтора десятка домиков, она умостилась в тенистой низинке у подножия леса по левую руку от прогалины, по которой двигался древесный корабль. Домики окружала потемневшая городьба, выслав ближе к вершине холма сторожевую вышку, на которой сейчас бесновался, размахивая руками и что-то крича, бородатый человек с луком в руках.

Тамара крикнула Мырю, жадно всматриваясь в первое человеческое поселение, увиденное ею в этом странном месте. Домовой выбрался из трюма, вытирая о штаны испачканные липким руки.

— Трупаков-то зубачи, что в кормовом бучиле обретаются, подъели почти. Руки-ноги только остались, — буркнул он. — Чагось тут?

— Вон деревня! — едва не вывалившись за борт от возбуждения, крикнула Тамара и осеклась — караульщик на вышке вдруг выронил кривульку лука и полетел вниз. А из багряной кленовой рощи к запертым воротам деревни грязно-блескучей многопальчатой лапой метнулись люди, поблескивая зажатыми в руках длинными клинками.

— Эх ты! — вскрикнул Мыря, жадно вглядываясь в разворачивающийся перед ними штурм деревеньки. — Во попали мы, девка! Оне счас резаться начнут, а нам-то аккурат рядышком пройти придется. Вишь, дорога прямо краем по холму проложена. Кабы и нам не отгрести…

У Тамары все внутри похолодело. Она представила себе грязных бородатых мужчин с окровавленными мечами в руках, взбирающихся на палубу древесного корабля. Не нужно было гадать, что ждет ее, если это случится.