Звериный подарок - Юлия Шолох

— Вы… Вы… О, меня даже везти далеко не придется! Можете прибить прямо за околицей! И всем будет плевать!

— Ждан, ну ты ее успокоил! — фыркает Дынко, — Дарька, он имел в виду, что ты не захочешь возвращаться. Вдруг тебе у нас понравится?

— Твоей жизни ничего не угрожает, — глухо произносит Радим, так и оставшийся сидеть на стуле. — Независимо от действий Князя.

— Понимаешь, даже наоборот, — говорит Ждан, странно кривя губы. — Мы решили, что твой… отец не сможет тебя к нам доставить, не рискуя твоей жизнью. Поэтому безопаснее забрать тебя с собой.

— А как же моя репутация?

— Это не имеет никакого значения.

Вот так вот, никакого значения? И о чем можно с ними говорить, чурбанами дикими? Они о репутации, поди и не знают, что это такое! И слово-то, наверное, только тут у нас первый раз услышали. Спина сама собой распрямляется, подбородок упрямо взлетает вверх.

— Я буду готова на рассвете, — чеканю в его бесстыжие глаза и быстро разворачиваюсь. Пойду отсюда, пока мой приступ гордости, надо признать, совсем бесполезный, резко не закончился.

— Да что ж такое-то! — восклицает за спиной Дынко. — Дарька, как с тобой все-таки сложно! Дарька! Да мы понимаем, что для тебя это важно, но мы решили… мы не верим, что твой отец хорошо позаботится о безопасной дороге. А когда риск идет о твоей жизни или здоровье, какая-то репутация не имеет по сравнению с этим никакого веса! Тем более забывай уже все ваши глупые обычаи, ты едешь к нам, а там все по-другому! Там и в голову никому не придет тебя осуждать за то, что ты с… друзьями путешествовала.

Но я уже ухожу, упрямо кусая губы. Мужики умею прекрасно зубы заговаривать, когда им это надо.

— Будем в лесу ночевать, возьми какой-нибудь спальный мешок, еду можешь не брать, — кричат мне вслед.

Что это был за день! Сколько слез, воплей и стонов! Сколько раз у меня просили прощения за прошлое, признавались в любви и жалели. Марфутишна рыдала, почти как я утром, и впервые стало понятно, что она меня пусть по-своему, пусть странно, но любила.

— Не уберегла, — выла она, — девочку мою не уберегла!

Как будто все самое страшное уже случилось. Тяжело было ее слушать, но тяжелее всего было прощаться с Маришкой. Сестренка тихонько плакала, размазывая слезы грязной ладошкой. Мы спрятались с ней в конюшне, сидели в сене, обнявшись и вспоминали, как здорово у нас летом, можно купаться, объедаться разными ягодами и фруктами, да еще и цыплята маленькие вылупляются.

— Ты вернешься? — всхлипывала Маришка.

— Да, — твердо отвечала я. Никогда нельзя точно сказать о своем будущем, но Маришке пока рано это знать.

Вечером Глаша устроила общий ужин, язык не позволял назвать его праздничным, но обычно так готовили только на праздники. И мои любимые яйца с печенью, и рыбу, и морс и, конечно же, вишневый пирог.

Аленка пришла под самый конец, когда мы уже пили чай и ее лицо было очень не похоже на лица всех остальных. Она даже как будто… улыбалась. Сидела молча рядом, рассеяно трогая свою чашку, а когда Марфутишна в очередной раз начинала причитать, словно меня хоронила, губу прикусывала.

Когда затянувшееся чаепитие порядком мне надоело, Аленка внезапно поднялась, попрощалась и попросила проводить до дому. За воротами свернула вдруг в другую сторону, там где мелкая река делила деревню на две части. Этой дорогой тоже можно к ней попасть, но идти дольше. Впрочем, у моста Аленка остановилась и порывисто меня обняла, тихонько вздрагивая. Я думала, все-таки расплакалась, но смотрю — а она смеется.

— Какая ты счастливая, Дарька, — говорит.

Прямо как в лоб дала.

— Что?

— Ты будешь счастлива, — еле шепчет и снова обнимает. — Не знаю, что там за история такая с заложницами, да и не важно. Ты, наверное, сможешь представить, сколько мне пришлось в жизни милостыни принимать, чтобы живой остаться? Так что людей теперь я хорошо вижу. В год, когда мама слегла, без помощи мы бы не выжили. Помнишь? Тогда-то я и узнала, что люди разные бывают. Такие, кто много говорят, слезливо жалеют и обещают, а на деле и корки сухой не протянут. И другие, которые только молчат, а если и скажут что, то все больше грубое. Они-то нам жизнь и спасли. Твои волки как раз такие, Дарька.

— Ты что, серьезно? Даже если такие, они же меня опозорят, когда завтра увезут! Мне не будет дороги назад!

— А что тебя тут ждет? Вечная кабала условностей? — неожиданно горячится Аленка. — Ожидание до глубокой старости, не соизволит ли Князь тебе слова доброго сказать? Да я бы на твоем месте сама с ними попросилась, потому что тут ни тебе, ни мне не будет счастья!

— А там будет? Ты же не знаешь, Аленка, я со Стаськой говорила.

Путаясь в словах, передаю ей, что сама знаю. На Аленкином лице застывает выражение интереса, но чуть позже она отбрасывает все сомнения одним презрительным движением плеча.

— Это ничего не меняет, — спокойно сообщает. — Я тебе тоже не рассказала еще. Там, на ярмарке Ждан, когда со мной говорил, он же про тебя хотел узнать. Спрашивает о чем-то, слушает, а потом добавляет, а Дарька как? Тоже любит смородину? Тоже никуда не ездила дальше замка? Тоже… нет возлюбленного?

Ничего себе! Даже так? Волки ворвались в мою жизнь как буря огромной силы, затягивая в самый центр. И непонятно, оставит ли эта буря после себя хоть что-то от моей прошлой жизни. Оставит ли целыми руки-ноги или вовсе задавит насмерть?

— И что, по-твоему, это значит? — лепечу.

— Это значит, что ему было важно знать о тебе и поверь, если бы они хотели с тобой просто позабавиться, как со Стаськой вышло, то сделали бы это безо всяких сложностей. Кто бы им помешал? Пашка? Марфутишна? Я? Князь может? И потом, Стаську не слушай, она как трава примята и изломана, не верит ничему. Так что Дарька если и ждет тебя в жизни что-то хорошее, то скорее у них, чем у нас. Все, дальше сама пойду.

Аленка… Увидимся ли мы еще раз? Как ты тут будешь совсем одна и словом не с кем перекинуться? Отпускать не хочется, если бы не больная мать, я бы тебя с собой забрала. Так бы и сказала — одна не поеду, делайте что хотите.

— Увидимся еще, верю, — говорит в последний момент, — прощай.

Что же такое с моей жизнь твориться? Хорошо, ноги сами к дому идет, думать не мешают. Не дает мне покоя вопрос, не могу понять, что правильно, что нет? Аленка может и верит в то, что говорит, но Стаська жизнь лучше знает. Хотя, какая разница, кто прав? Выбора-то нет, завишу я теперь только от волков.

Дома мне еще долго пришлось сидеть на кухне, с тоской слушая причитания, от которых я уже порядком устала. Что толку-то теперь от них? Разошлись только глубоко за полночь. Маришка спасла со мной, прижимаясь маленьким телом. Теплая.

Ночью мне приснился тот сон, в котором я у озера просыпаюсь, на мягком ложе под навесом, укрытая пушистым одеялом. Мне он иногда сниться, то чаще, то реже. И почти один и тот же — я просыпаюсь и открываю глаза. Правда бывает, что вокруг весна, бывает лето, а бывает, осень засыпает желтыми листьями. Только зимы никогда нет. И холода нет, даже если на улице мерзлый дождь, мне тепло и уютно.