Меняя маски - Николай Метельский

— Все-таки вы классно готовите, Сакурай-сан, — заявил мне мальчик, уминая классический японский суп с моллюсками.

— Так я же с десяти лет один живу. Хочешь, не хочешь, научишься.

— Да ладно, — махнул он рукой, — живут же люди годами на одной лапше.

— Ты руками за столом не махай. И да, живут. Вот только, думается мне, ничем хорошим для организма это не кончится. К тому же я не уверен, что можно годами есть одну лишь лапшу. Ты ее раньше возненавидишь.

— Это да, согласен. Я вот ее, например, ненавижу, хотя и питался ей всего год.

— Сурово. Я, помнится, тоже первое время, как родители смылись, лапшой питался. Сколько точно не скажу, но за восемь месяцев ручаюсь. Если бы не соседи, как пить дать рехнулся.

— Во-о-о, а меня тетя Наташа… спасла… — поник парнишка.

Может, правы люди насчет «выговориться»? Лично я всегда считал это ерундой, как говорится, в себе держал. Но это я. И я могу быть неправ. Впрочем, говорить банальнейшее — «выговорись и все пройдет» или еще худшее — «может, поговорим», я точно не намерен. Да и лезть в душу я жуть как не люблю.

— Одна из самых достойнейших женщин, которых я знал, — произнес я вполголоса. Если захочет, сам все скажет, а нет, так нет.

Минуты две после моих слов Казуки молча возил металлическую, а не привычную ему деревянную или керамическую, ложку в глубокой чаше, в какие японцы наливают жидкую пищу, те же супы. Две минуты я не знал, куда себя деть и что сказать. И когда я уже хотел перевести тему на что угодно другое, Казуки заговорил.

— Знаете, я даже не поверил поначалу, когда Грицу-сан сказал, что мы все покойники. Как-то… слишком просто он это сказал, — начал парень, не глядя на меня. И хмыкнув с горечью, повторил: — Не поверил. Половина наших уже умерло, а я не верил. Думал, что вот сейчас, еще чуть-чуть и появитесь вы, и… и мы победим. — Ох ты ж, дерьмово-то как все. — А потом ранили Хонду-сана. Я как раз рядом с ним магазин заряжал, — говоря это, парень уже всхлипывал. — Грицу-сан что-то крикнул и упал рядом со мной, после чего и рвануло. — Я встал. Перенес стул вплотную к нему, сел и прижал парня к себе. — Я видел, видел, как тетя Наташа бежит к Хонде-сану и падает на него, — всхлипывал он мне в рубашку. — Еще подумал — зачем? Ведь его лечить надо. — И вот, наконец, не выдержав, парень разрыдался, сквозь слезы продолжая говорить: — Я видел… как что-то било ее по всему телу… как она дергается… а потом истекает кровью…

— Тс-с-с… Все в прошлом, парень. Все прошло. Не думай об этом. Смотри в будущее. Мы отомстим за нее. За всех отомстим.

Он плакал, а я гладил его по голове и все говорил, говорил, говорил…. А когда плач вновь перешел в всхлипывания, он неожиданно продолжил.

— Тогда-то я и понял, что нам конец. Что вы не умеете летать и физически не успеете спасти нас. Тогда я пошел за патронами, набрал, сколько мог унести за раз, и, набив магазины, тоже стал стрелять в… в них. А страха так и не было, — говорил он, успокоившись. — Я знал, что умру, но не боялся. Я тогда вообще чувствовал только раздражение. Все ждал, когда и в меня пуля попадет, а она все не попадала. Даже злости на НИХ не было, одно раздражение. Порой я даже пули видел, правда! И все думал, что следующая в меня попадет. А потом они просто ушли. Нас всего двое с Грицу-саном осталось, а они ушли…. Наверное, их полиция спугнула….

Есть он больше не хотел, но я таки впихнул в него второе, после чего уложил спать. И еще минут двадцать сидел с ним, пока тот не уснул, после чего отправился обратно на кухню — мыть посуду и убираться. А самый, пожалуй, запоминающийся момент за эту неделю произошел, когда я зашел в помещение и мой глаз зацепился за что-то, лежащее под столом. Это оказалась ложка Казуки. Не просто погнутая, а словно сделанная из пластилина, который долго мяли.

«Эту неделю», — крутилась у меня в тот момент мысль в голове, — «я определенно буду помнить до конца дней своих».