Лес Рук и Зубов - Керри Райан

Гарри широко улыбается и склоняет ко мне голову, а я могу думать лишь об одном: неужели это мой первый поцелуй? С Гарри?

Его губы не успевают коснуться моих.

Нас останавливает вой сирены. Ее не включали так давно, что несколько секунд она хрипит и свистит, прежде чем зареветь в полную мощь.

Мы с Гарри заглядываем друг другу в глаза, я чувствую на лице его дыхание.

— Разве сегодня должно быть учение? — спрашиваю я.

Он трясет головой, глаза широко распахнуты; мои наверняка тоже. Отец Гарри — глава Стражей, так что обо всех учениях он знает заранее. Я вскакиваю и уже готовлюсь со всех ног бежать домой. Все тело, каждый дюйм кожи, покалывает, сердце больно сжимается в кулак. Я могу думать только о маме.

Гарри хватает меня за руку:

— Лучше остаться здесь. Вдруг Нечестивые вторглись в деревню? Тут безопасней. Надо найти платформу.

Ужас сковывает радужку его глаз, пальцы впиваются в мое запястье чуть не до крови, но я все же вырываюсь и бегу прочь.

Я карабкаюсь прямиком на вершину холма, не обращая внимания на извилистую тропинку и цепляясь руками за траву и ветки. Одолев крутой склон, оглядываюсь на Гарри: он так и стоит на берегу ручья, закрыв руками лицо. Его губы шевелятся, как будто он выкрикивает мое имя, но я слышу только вой сирены, обжигающий уши и отдающийся внутри оглушительным эхом.

Всю свою жизнь меня готовили к этому звуку. Я еще и ходить-то не научилась, а уже знала, что вой сирены означает смерть. Что Нечестивые каким-то образом проломили забор и разгуливают по деревне. Что надо скорей хватать оружие, лезть на платформы и поднимать лестницы, даже если внизу еще остались живые люди.

По словам мамы, в самом начале, когда ее прапрапрабабушка была еще ребенком, сирена выла, почти не смолкая, а деревню без конца осаждали Нечестивые. Но со временем заборы укрепили, сформировалась Стража, и вторжения стали большой редкостью: в последние годы тревога всегда была учебной. Я не говорю, что на моей жизни сирена ни разу не выла по-настоящему, но я прекрасно умею стирать ненужные воспоминания. Поверьте, это не делает меня беспечной: бояться Нечестивых можно издалека.

Чем ближе я подхожу к краю деревни, тем медленнее передвигаются ноги. Я уже вижу, что платформы на деревьях забиты битком, некоторые лестницы подняты. Всюду царит хаос. Матери тащат за собой плачущих детей, в траве и на дорогах разбросаны вещи.

Тут сирена резко умолкает. Наступает тишина, все замирают на месте. Чей-то ребенок продолжает реветь, на солнце набегает туча. Небольшой отряд Стражей ведет кого-то к собору.

— Мама… — обмирая, шепчу я.

Не знаю как, но я все понимаю в ту же секунду. Напрасно я замешкалась у ручья, напрасно позволила Гарри держать под водой мои руки, пока мама поджидала меня дома, чтобы пойти к забору высматривать отца.

Кое-как переставляя задеревеневшие ноги, я иду к собору старинному каменному зданию, построенному задолго до Возврата. Его тяжелые деревянные ворота широко распахнуты. Деревенские жители расступаются, пряча глаза и пропуская меня вперед. На краю толпы кто-то бормочет:

— Она подошла слишком близко, вот ее и цапнули.

Внутри холодно: каменные стены словно впитывают все тепло из воздуха. Волосы на моих руках тотчас встают дыбом. В тусклом свете я различаю Сестер, окруживших плачущую и стонущую женщину — живую. Моя мать прекрасно знала, что от забора и от Нечестивых надо держаться подальше. Слишком много жителей деревни погибло именно таким образом. Должно быть, она увидела в лесу отца… Я зажмуриваюсь: все тело заново пронзает боль утраты.

Я должна была пойти с ней.

Мне хочется свернуться в клубок, спрятаться от всего, что случилось. Вместо этого я подбегаю к маме, падаю, кладу голову ей на колени, беру ее руку и прижимаю к своим волосам.

Если бы меня попросили свести всю жизнь к одному впечатлению, я бы описала его так: мы с мамой сидим у камина, она ласково перебирает мои волосы и рассказывает истории о жизни нашей семьи до Возврата.

Теперь руки у мамы липкие от крови. Я закрываю глаза, лишь бы не видеть этого, не знать, насколько серьезна рана.

Мама успокаивается, ее руки начинают машинально гладить мои волосы, стягивают бандану. Она качается и что-то тихо бормочет, но слов не разобрать.

Сестры на время оставляют нас в покое. Они стоят поодаль вместе с избранными Стражами, так называемой Гильдией, и решают мамину судьбу. Если Нечестивые ее поцарапали, за мамой долгое время будут тщательно присматривать, хотя заразиться таким образом и невозможно. Но если ее укусили, а значит, заразили, то исхода может быть только два. Убить ее прямо сейчас или бросить за решетку, дождаться смерти и прогнать за забор. Решать предоставят моей маме, если признают ее вменяемой.

Спасти душу, умерев быстрой смертью, или вечно мыкаться среди Нечестивых?

В школе нас учили, что изначально, сразу после Возврата, зараженным не предоставляли такого выбора. Их убивали почти сразу. То было до перемен к лучшему, когда никто еще не верил, что живые смогут одержать победу в противостоянии с мертвыми.

Но потом одна зараженная вдова обратилась к Сестрам с мольбой отпустить ее в Лес, к мужу. Она просила не отнимать у нее права сдержать супружеские клятвы, данные любимому. Жизнь к тому времени успела войти в нормальное русло, люди успокоились, насколько это вообще возможно в мире Нечестивых. И вдова привела очень веский довод: единственное, что по-настоящему отличает живых от Нечестивых, это свобода воли, возможность выбора. Она сделала выбор и хочет остаться с мужем. Сестры долго спорили с Гильдией, но последнее слово в нашей деревне всегда за Союзом Сестер. Одной Нечестивой больше, одной меньше — невелика разница, решили они. Три Стража сопроводили вдову к забору и держали ее в клетке у ворот до тех пор, пока зараза не сделала свое дело, а затем вытолкали в Лес.

Не представляю, как можно обречь человека на такую судьбу. Но свободная воля есть свободная воля.