Стертая аура - Дженнифер Линн Барнс

— Бесполезно, — сообщила с переднего сиденья мама.

Даже не повернулась посмотреть, что я делаю! Как все-таки раздражают иногда ее способности. Говорят, у каждой мамы есть материнский инстинкт. С моей все гораздо хуже. От нее вообще ничего не скроешь, кроме, разумеется, истории с Полом — если это вообще можно считать историей.

— Что бесполезно? — спросила Лекси, которая понятия не имела, чем я занимаюсь.

Отец только молча перестроился в другой ряд.

— Его нельзя просто прогнать, — добавила мама, наверное, в сотый раз за последние две недели.

Я промолчала.

Нельзя? Это мы еще посмотрим.

Лекси тут же надулась.

— Не понимаю, почему ты так стараешься избавиться от Взгляда? — недовольно спросила она. — Вот если бы он появился у тебя не сразу, если бы пришлось подождать и помучиться, ты бы им так не швырялась. — Сестра расстроенно поглядела на маму.

— Он обязательно придет и к тебе, Лекси, — пообещала та.

Отец прибавил звук радиоприемника. Он не любил разговоров о Взгляде, особенно в последнее время.

По словам мамы, все женщины в нашей семье обладают тем или иным сверхъестественным даром — способностью видеть то, чего не замечают другие. Сама она, к примеру, видит на расстоянии. Запросто может сказать, что происходит вдали от того места, где она находится. Когда я была маленькой и терялась, мама точно знала, где меня найти. Ее Взгляд всегда помогал искать пропавших.

А мой неизвестно, на что годен, разве только подтверждает, что и я не совсем нормальная. А что тут подтверждать, особенно после размазанного по стеклу носа — девицы в синей машине уже и так все поняли.

С тех пор, как я себя помню, я смотрела на мир иначе, чем другие дети. Людей вокруг меня — даже в телевизоре, на экране — окружали небольшие подвижные цветные сияния. Мама называла их аурами. Я, когда была маленькой, — красками.

А теперь стараюсь вообще не называть. Хотя по-прежнему вижу, кто как окрашен, и понимаю, что значит каждый из цветов. Из-за этого мне очень трудно встречаться с новыми людьми, даже если их ауры ведут себя совершенно спокойно, как у тех девушек из автомобили. В старой школе все шло совершенно нормально, однако голливудские фильмы вечно обещают, что человека, перешедшего в другую школу, да еще посреди учебного года, да еще в старших классах, ждут всяческие ужасы. С другой стороны — я ведь из Калифорнии. А тут Оклахома. Очко в мою пользу.

— Ну что ж, Оклахома, так Оклахома, — пробормотала я вслух.

Мама с любопытством взглянула на меня, я тут же опустила глаза и осмотрела свои руки. Сегодня они зеленые, хотя я не представляю себе, что это означает. По моему опыту, у большинства людей один основной цвет, который многое говорит об их характере, и хотя его оттенки меняются в зависимости от обстоятельств, а свечение то вспыхивает, то пригасает, сама краска остается неизменной.

Мама зеленая, а значит, очень заботливая. Оттенок всегда зависит от ее настроения, а яркость — от поступков. Так же, кстати, как и у других. Когда я была маленькой, я всегда узнавала тех, кто недавно сделал что-нибудь очень плохое, потому что их краски тускнели, выцветали и приобретали зловещий оттенок, у которого нет названия, но который заставлял меня дрожать от ужаса. Я называла его стертым. Почему-то в четыре года мне казалось, что это слово очень подходит к тому жуткому цвету — так я объясняла маме.

Папа у нас очень солидный, золотисто-коричневый.

А Лекси — ярко-розовая. А вот мои собственные краски все время меняются. Когда я гляжу на свои руки, каких только цветов мне не приходится видеть, и точно так же то один, то другой цвет окрашивает мою ауру. Я закрыла глаза. Так мне не нужно гадать, почему у меня сегодня именно зеленый день. Кроме того, пока я притворяюсь, что сплю, мама ничего не спросит про Пола.

— Некоторые были бы рады получить, наконец, Взгляд, — не унималась Лекси.

Даже не открывая глаз и не владея маминым ясновидением, я знала, что сестра смотрит на меня с недовольством. Ей уже тринадцать, а до сих пор ни малейших признаков фамильного дара. Я, правда, считаю, что Лекси повезло гораздо больше, чем мне. Она без проблем вливается в любую компанию. Не сомневаюсь, что через пять минут после того, как она войдет в наш новый дом, у нее появится не меньше пяти новоиспеченных лучших подруг, которые начнут считать ее самой классной девчонкой на Земле, и как минимум четверо поклонников, обожающих ее с первого взгляда.

По моему нескромному мнению, талант ладить с людьми — куда больший дар, чем любые сверхъестественные возможности. А Лекси, разумеется, не согласна. Трава всегда зеленей на соседском газоне, ну и так далее. Я, постаралась не думать о том, что в данный момент я и сама тут сижу зеленее некуда.

— А о чем-нибудь другом разве нельзя поговорить? — раздраженно спросил с переднего сиденья папа.

И чем это он так недоволен? Сам ведь решил уехать из дома, вернее, они с мамой решили. А теперь ворчит так, будто это я сорвала его с места и тащу через полстраны все дальше и дальше от старых друзей, и — может быть — любви всей его жизни.

— Ты несправедлива, — заметил мой внутренний голос.

— Заткнись, — посоветовала я.

— Сама заткнись, — немедленно отозвался голос.

Я застонала вслух. И кто только придумал эту самую совесть?

— А вот другие совести прощают своим хозяевам минуты слабости! — беззвучно укорила я.

И вздохнула. В суперматче между Лисси Джеймс и внутренним голосом победил голос, потому что в глубине души я и сама знала, что родители точно так же, как и я, не хотели никуда переселяться. Я достаточно взрослая, чтобы понимать, почему нам пришлось уехать.

Убили маленького мальчика, преступник до сих пор не найден — даже тело полицейские обнаружили только, благодаря маминой помощи.

Она увидела его внутренним взором и подсказала полиции, где искать. А те, кто не верит во всякие Взгляды, начали подозревать ее. Мама и раньше помогала в расследованиях, вернула домой десятки пропавших детей, и это всех устраивало. А одна-единственная неудача мгновенно перечеркнула все успехи.

Честно говоря, у нас теперь нет особого выбора. Дома стало небезопасно. Люди, которые еще вчера в маме души не чаяли, внезапно возненавидели ее. Краски нашего прибрежного города померкли с тех пор, как обезображенное тело четырехлетнего Коди Парка нашли в заброшенных доках — в точности там, где предсказала мама.

И мамино сияние тоже потускнело. Она до сих пор не может простить себе промаха. Вот и сейчас, пока я ругалась сама с собой, зеленый свет сжался и плотно охватил ее голову, мрачный и почти неподвижный. Потом вдруг вспыхнул, но туг же потемнел еще сильнее, почти до черноты — скорее всего, мама вновь представила себе тело Коди и в который раз обвинила себя в смерти мальчика.

Понятно, что отец и слышать не хочет ни о каком Взгляде. Я и сама не рвусь о нем говорить. Пропади он пропадом, я и так сыта — дальше некуда.