Жемчужный узел - Дарья Прокопьева

Он пожалел о сказанном в тот же миг, как слова вылетели изо рта. Каждая сказка учила не обещать исполнить любое желание, выполнить любое задание. Микула внутренне сжался – он понимал, что за этим последует.

– Семья, говоришь? – неожиданно заинтересовался водяной, так и прильнул к борту лодки. – И что, правда без тебя не проживут? И ты лишь за них просишь, не за себя?

– За них.

– Убеди меня. Расскажи о них.

Водяной прищурился. Микула замолчал, уставился на него.

– Н-ну… Марфа – это жена моя. Шестнадцать лет, почитай, женаты. Душа в душу. Ждет меня каждый раз из поездки, на шею кидается. Расспрашивает, как съездил, что видывал, чего привез. И в лицо еще всегда так заглядывает! Проверяет, как я, не приболел ли в дороге, не устал ли…

Микула покривил душой. Если жена и расспрашивала его о поездке, то только о прибыли, а в лицо заглядывала проверить – трезвым до нее муженек добрался или похмельным. Для подозрений у Марфы имелись все основания.

– И Лизавета! – отбросив мысль о строптивой супружнице, Микула ухватился за другую, приятную. – Лизавета – это ж мой солнечный лучик! Светлая, чудесная девочка… девушка! Ей семнадцать годков стукнуло, замуж давно пора! Вот, партию ей достойную подыскиваем, чтоб побогаче был, как княжну ее содержал, в шелка одевал, в шали укутывал…

– А отдай ее мне.

Микула застыл с открытым ртом, не договорив.

– Не в жены, конечно, – водяной махнул рукой, будто отгоняя глупую мысль. – В услужение. На три года, вместо себя.

Тишина воцарилась гробовая. Водяной ждал, Микула смотрел. Время застыло, а потом медленно, с усильем пошло. Водяной подтянулся, перегнулся через борт опасно накренившейся лодки.

– А чего? Ты же говорил – что угодно отдашь. Сам ты уйти не можешь, тебе семью кормить надо. А она семью не кормит, пользы в дом не приносит. Так хоть тебе да матери поможет, доброе дело сделает. Всем хорошо.

Хорошо, как же! Микула резко мотнул головой, и утихшая было боль вспыхнула с новой силой. Однако Микула был даже ей благодарен: боль отрезвила.

– Что угодно, но не родную дочь. – Пальцы его сжались в кулак. – Золото попроси, шелка, но не живого же человека!

– И во сколько ты оценишь три года собственной жизни?

Подвох в вопросе чуялся за версту. Нельзя было продешевить, но и жертвовать всем состоянием Микула был не готов. Не для того он трудился в поте лица, не для того кланялся в пол, не для того выбивался из крестьян в купцы, чтобы пасть из-за угроз какой-нибудь нечисти.

Микула подобрался, не обращая внимания на ноющую спину.

– Три года жизни ни за какое золото не купить. А за три года службы водяному больше десяти тысяч не дам.

Тучи над головою сгустились, небо заворчало, готовясь разразиться грозой.

– Дешево, Микула.

Кровь застыла в жилах, но не от сурового взгляда, не от холодного потустороннего голоса. Мощная волна перевернула лодку, и Микула оказался в воде. Она застила глаза, залилась в горло, стиснула грудь, заставив тело беспомощно дернуться. Сквозь зеленую муть он увидел лицо водяного, равнодушное, мертвое, потянулся к нему – ослабшая рука едва заметно приподнялась, но вместо мокрой рубахи схватила лишь воду.

Зато водяной до него дотянулся. Микула почувствовал, как невиданная сила дернула его вверх, а в следующий миг уже беспомощно цеплялся за край собственной лодки. Теперь водяной сидел на промокшей лавке и смотрел на купца сверху вниз.

– Сколько теперь?

Микула закашлялся, захрипел. Глаза его слезились, голова раскалывалась, биение сердца грохотом отдавалось в ушах. Теперь он знал единственно правильный ответ.

– Жизнь за жизнь, – выплюнул, ненавидя себя за это.

– Молодец, Микула, – водяной наклонился, снисходительно похлопал его по пальцам, отчаянно стиснувшим борт. – А теперь выбирай, чья.

Тот поднял голову, посмотрел озерному владыке в мальчишеское лицо. Водяной глядел в ответ спокойно, точно не угрожал только что Микуле смертью.

– Обещай, что с ней все будет в порядке.

– Она вернется к тебе в целости и сохранности. Если работать хорошо будет, глядишь, даже с подарками, – не глядя, водяной опустил пальцы в воду, а когда поднял, на них болталась нитка ровного, отборного жемчуга. – Вот тебе задаток.

Микула с отвращением скривился.

– Я не продаю свою дочь.

– Да, ты ее обмениваешь. – Водяной расплылся в неприятной, понимающей ухмылочке. – И это честная сделка, я готов даже скрепить ее рукопожатием. Для нас оно священней, чем для вас.

Микула посмотрел на протянутую руку, будто та в любой момент могла обернуться клинком. Когда он сжал ее, это ощущалось, как порез – только не на ладони, на сердце. Микула знал, что предает свою дочь, когда произнес:

– По рукам.

Водяной поднялся.

– Жду девицу через неделю – хватит же, чтобы туда и обратно доехать? А если опоздаешь хоть на час, я вас обоих заберу. С потрохами.

И он перешагнул через борт, окатив Микулу тучей брызг. Тот инстинктивно зажмурился, а когда открыл глаза, водяной уже исчез. Лишь нитка жемчуга лежала на дне лодки.

Глава 1

По лестнице прокатился ворох из юбок, рукавов и лент, и в гостиную с хохотом вывалились три растрепанные девицы. Две еще продолжали смеяться, когда третья резко остановилась и ткнула локотками сестер под дых. Те, закашлявшись, набросились на нее, но тут же замерли.

За ними, поджав губы и скрестив руки на груди, наблюдала невысокая женщина. Убедившись, что на нее обратили внимание, она медленно покачала головой:

– Так совершенно не пойдет. Где это видано… – тут женщина медленно двинулась вперед, обходя девиц по широкому кругу. – Где это видано, чтобы девушки на выданье, из уважаемой семьи, вели себя, как трактирные девки? Извольте объясниться перед матерью.

– Но маменька! – начала одна, подбоченившись и приготовившись спорить.

– Ох, маменька… – уставилась в пол вторая, явно пристыженная.

– Ой, маменька! – затараторила третья, выступив было вперед.

Женщина взмахнула рукой, мигом заставляя их замолчать.

– О Отец, у меня от вас голова раскалывается. – Она коснулась пальцами виска. – Нет бы взять пример с Лизаветы – вот же воспитанная, вежливая, спокойная девочка! А вы?! Обормотихи!

Только сейчас девицы заметили, что в холле они с матерью не одни. У стены, изо всех сил пытаясь слиться с ней, мялась еще одна девушка.

– Ой, Лизонька! – младшая сестра-тараторка шагнула ей навстречу.

Та смущенно улыбнулась, наматывая на палец белесую прядку.

– Вот, посмотрите! Никаких криков, грохота, топота! – загородила ее мать бойкой троицы. – Одно достоинство! Не удивлюсь, если отец выдаст ее замуж в следующем же сезоне! А с вами я точно намучаюсь…

Женщина сокрушенно вздохнула, и дочери тут же кинулись к ней, начали наперебой успокаивать и разубеждать. Лизавета вперила взгляд в пол, но изредка поглядывала на шумное семейство, кротко улыбаясь. Про себя она гадала, понимает ли господарыня Соловьева, что голосистостью и несговорчивым характером девушки пошли в нее.

– Так бы и наказала вас! – грозилась мать Александры, Наденьки и Маши с невероятной любовью и нежностью. – Вот взяла бы и никуда не отпустила! Но раз уж Лизавета пришла, не будем ее почем зря выпроваживать. Идите, так уж и быть.

Она махнула рукой, но стоило девицам радостно запрыгать, замерла и нахмурилась. И снова средней, Наденьке, пришлось осаживать сестер.

– Только попробуйте меня опозорить – под замок посажу! – когда девушки наконец замолчали, подняла палец Соловьева. – Ведите себя, как подобает купеческим, а не крестьянским дочкам! А ты, Лизаветонька, уж присмотри за ними.

Последняя в ответ еле выдавила что-то, слишком смущенная тем, что ее ставят выше подруг. Те же не обратили внимания – сорвались с места, подхватили Лизавету под руки и едва ли не утащили из дома. Она, впрочем, не отставала: сделав пару шагов, сама подхватила юбки и бросилась за подругами вниз по улице, все быстрей и быстрей.

Мимо так и замелькали дома – сплошь двухэтажные, светлые, все как один с изящными балкончиками, прямоугольными окнами и украшенными лепниной пилястрами. Сестры Соловьевы жили в богатой части города, облюбованной семьями преуспевающих купцов первой и второй гильдий, где каждое здание было