Гость внутри - Алексей Гравицкий

– Нас отсюда выставят, – предсказал Беляев.

– Ничего подобного, – рассмеялась актриса. – У меня денег хватит на то, чтобы вместо выдворения меня выставить всех тех, кто начнет возмущаться. Я могу позволить себе купить такой ужин, который нравится мне. И если я хочу орать матерные частушки, то им придется их слушать. А нет, пойдут отсюда лесом, полем, раком задом.

– Ты действительно хочешь орать матерные частушки?

– Нет. – Голос Натальи стал бархатным, в манерах появилось знакомое жеманство. – Ты знаешь, чего я хочу.

– Тогда поехали. – Беляев потянулся поцеловать женщину, но та ловко увернулась.

– Нет. Сперва допьем виски, а еще должны принести кофе. И пожалуй, я мороженое закажу.

– Ты хочешь мороженое?

– Ты знаешь, чего я хочу, – проворковала актриса.

– Тогда почему?

Наталья рассмеялась, открыто и радостно:

– Из вредности.

Леша лежал на спине. Почему-то страшно хотелось спать. Ему. Женщина, лежавшая рядом, его мыслей не разделяла, ее после диких в своей необузданности игр потянуло на разговоры.

– Тут забавная история получилась, – вспомнила актриса. – Золотая молодежь гуляла. Родители на даче, все идет как надо. Хозяйка дома со своим мальчиком в родительской комнате на папином и мамином тра-ходроме угнездились. Хозяйка эдак по-французски к вопросу подошла. Мальчик расслабился, лежит удовольствие получает. И тут замечает, что удовольствие постепенно на нет сходит. Смотрит, девочка засыпает потихоньку. Ну, мальчик, понятно дело, возмутился, возопил: «Света!» Света проснулась. «Ой, – говорит. – Извини». И давай дальше продолжать. Мальчик снова расслабился, через какое-то время ситуация повторяется. Он: «Света!» Она: «Ой, извини». И так несколько раз к ряду. Картина вторая. Утро. Приезжают с дачи родители. Люди довольно раскрепощенные, ко всему готовые и ко всему привыкшие. Проходят они, значит, в квартиру, видят зеленые не опохмеленные тени, что по квартире шастают. Ну, шастают и шастают, родителям не привыкать.

– Давай покороче, – попросил внимательно слушавший Беляев.

– Хорошо. Заходят они к себе в спальню и видят. Картинка маслом! На родном траходроме лежит полуголая дочка с каким-то парнем. Причем аппарат этого парня у дочки за щекой. Оба спят. То ли папа в больший шок от этого пришел, то ли выдержки у него все-таки побольше было. Черт его знает, только он промолчал. Мама не выдержала. Но так как в шоковом состоянии пребывала, то ее только на то и хватило, чтобы выдавить из себя одно-единственное: «Света…» На что дочь пробормотала: «Ой, извини» – и начала такое вытворять, что родителям совсем поплохело. Чем все это закончилось, история умалчивает. Ну, в общем, трындец.

Беляев скривился, повернулся к Наталье:

– Слушай, Наташ, ты могла бы не ругаться?

– А что тебе не нравится? – взвилась актриса. – Слово не понравилось? Трындец? Да я его десять раз повторю, если хочешь.

– Не хочу, – торопливо отозвался Алексей.

– Ишь какие мы нежные, – продолжала заводиться актриса. – Могу и еще сказать. Херня. Что, кто-нибудь умер? Эстеты, блин! Слова им не нравятся. Богема. Что, уши вянут? А чего в этом плохого, кроме того, что общество считает, что эти слова произносить некрасиво? И почему некрасиво, собственно? Б…ство, например, очень даже приятно на слух звучит.

– Да не в этом дело, – попытался прервать Алексей.

– А в чем? Эти слова не делают никому ничего плохого. В русском языке есть гораздо более плохие слова. Что может быть хуже слов «да» и «нет»?

– А чего в них плохого? – не понял Беляев.

– Всё. Они обрекают. Разумеется, такие слова могут нести созидательную функцию. Но вместе с тем скольких людей довели до отчаяния, если не до могилы, эти «да» и «нет». Есть еще отвратительные слова. «Не знаю». «Возможно». «Может быть». «Посмотрим». И дальше в том же духе. Эти слова заставляют человека надеяться, в результате убивают медленно.

– Это не слова, – не согласился Беляев. – Такие слова есть в любом языке. Это чувства, намерения, которые люди обозначают этими словами.

– А кому помешало мое чувство? Под тем же самым трындецом ничего, кроме восторженности и грубоватости, нет. Это слово не уничтожает, не разъедает ничего, кроме ушей сибаритствующих эстетов. Почему я должна говорить, что пахнет не фиалками, когда откровенно воняет дерьмом?

– Да я ж не об этом. То есть не только об этом. Все эти твои матюги, жаргон этот идиотский, истории похабные… Не стоит ли быть посерьезней? Ты же…

Алексей запнулся. Актриса смотрела на него теперь с таким пренебрежением, с каким какие-нибудь гра-фья могли смотреть на провинившуюся челядь.

– Ну, давай, – бросила она холодно. – Скажи, что я уже не молода. Не девочка. Это ты хотел сказать? Это ты имел в виду, когда говорил про мою серьезность? Да, я не девочка. Далеко не молода. А ты знаешь, что это такое – ощущать, что и тело, и лицо уже не те? Дряблые становятся, несмотря на всякие тональные крема и прочие гребаные подтяжки. Закрашивать подступающую седину знаешь как приятно? Морщины пересчитывать каждое утро с пигментными пятнами. Хорошо! Я просто на себя не налюбуюсь. А еще не могу себе позволить того, что позволяла в двадцать лет. Нет, ты не представляешь себе, что это такое. Мальчишка сопливый! Или ты хочешь, чтобы я шла и кричала на каждом углу: «Верните мне молодость!»? Дудки! Обойдетесь. А вот быть излишне эксцентричной и откалывать штуки, достойные пустоголовой юности, я себе могу позволить. И никто, слышишь? Никто не может мне помешать вести себя так, как мне того хочется. А теперь пшел вон!