Страхи мудреца. Книга 2 - Патрик Ротфусс

— «Фреахт», — сказал он.

— «Фреахт», — повторил я.

Он покачал головой.

— Нет. «Фреахт»!

— «Фреахт», — старательно повторил я.

— Нет, — твердо возразил он. — «Фреахт» — это…

Он оскалил зубы и подвигал челюстью, как будто что-то кусал.

— А это — «фреахт»!

И он ударил кулаком по ладони.

— «Фреахт»… — повторил я.

— Нет!

Я был изумлен тем, какое презрение слышалось в его голосе.

— «Фреахт»!

Щеки у меня вспыхнули.

— Да я же так и говорю! «Фреахт»! «Фреахт»! «Фре…»

Темпи протянул руку и отвесил мне затрещину. Так же, как давеча Дедану. Как делал мой отец, когда я начинал неприлично себя вести на людях. Это было не больно, просто неожиданно. Со мной уже никто много лет такого не поступал.

А самым неожиданным было то, что я даже не заметил, как он это сделал. Движение было плавным, ленивым и более стремительным, чем щелчок пальцами. Он, похоже, не хотел меня обидеть или оскорбить. Он просто стремился привлечь мое внимание.

Он поднял свои светлые волосы и указал пальцем на ухо.

— Слушай! — твердо сказал он. — «Фреахт»!

Он снова оскалил зубы и щелкнул ими.

— «Фреахт»! — он показал кулак. — «Фреахт»! «Фреахт».

И тут я услышал. Дело было не в звуках самого слова, а в изменении тона голоса.

— «Фреахт»? — переспросил я.

Он одарил меня короткой улыбкой.

— Да. Молодец.

И мне пришлось начать сначала и заново выучить все слова, обращая внимание на тон. Я ведь прежде этого не слышал, просто повторял за Темпи, воспроизводя его интонацию. Мало-помалу я выяснил, что каждое слово может иметь несколько разных значений в зависимости от тона, с каким произносятся входящие в него гласные.

Я выучил нужнейшие фразы — «Что это значит?», «Повторите помедленнее!» и еще пару десятков слов — «драться», «смотри», «меч», «рука», «танец». Чтобы объяснить последнее слово, мне пришлось разыграть такую сцену, что под конец мы оба покатились от хохота.

Это было захватывающе. То, что у каждого слова имеется свой тон, означало, что в самом языке присутствует своего рода музыка. Я поневоле задался вопросом…

— Темпи! — спросил я. — А какие песни вы поете?

Он непонимающе уставился на меня. Я подумал — может, он не понимает абстрактных вопросов?

— Спой мне адемскую песню!

— Что есть «песня»? — спросил он. За последний час Темпи усвоил вдвое больше слов, чем я сам.

Я прокашлялся и запел:

Малютка Дженни босиком

Гуляла вслед за ветерком,

Просила Джен у ветерка

Послать ей милого дружка.

На шляпке перья у нее,

А в пальцах дудочка поет,

Уста ее сладки как мед,

Язык же спуску не дает!

Когда я запел, глаза у Темпи расширились. Он уставился на меня как завороженный.

— Ну а ты? — сказал я, ткнув его в грудь. — Ты можешь спеть адемскую песню?

Он густо залился краской, и на его лице отразилось сразу множество неприкрытых чувств: ошеломление, ужас, смятение, шок, отвращение. Он поднялся на ноги, отвернулся и пробурчал что-то по-адемски, слишком быстро, так что я не понял ни слова. Можно было подумать, будто я попросил его сплясать нагишом.

— Нет, — сказал он наконец, сумев кое-как взять себя в руки. Его лицо снова сделалось бесстрастным, но светлая кожа по-прежнему была залита румянцем. — Нельзя.

Он, глядя в землю, ткнул себя в грудь и помотал головой.

— Нельзя песня. Нельзя адемская песня.

Я тоже вскочил, не понимая, что я сделал не так.

— Извини, Темпи!

Темпи покачал головой.

— Нет. Ничего извини.

Он перевел дух, помотал головой и пошел прочь.

— Это сложно.