Специальный агент преисподней - Алексей Зубко

Просим запретить и изъять из обращения былину «Илья Муромец и Соловей-разбойник» как подающую дурной пример противозаконного реагирования на свист…

Руководство дорожной автоинспекции

Спрятавшись где-то в густых ветвях печальной березы, звонкоголосый Соловей-разбойник выводит любовные трели. Он восторженно повествует всему миру про то, как он прекрасен, как ласково ясное солнышко, как нежен легкий ветерок, какое трепетное сердце бьется-трепещет в птичьей груди, как сильны его чувства.

– Фьюу-уу… фьюууу… – И тут из-за поворота выезжаю я с Добрыней и полной телегой мельников.- Кх… Чирик-чирик! Ква?

Бомс!

Потрясенный до глубины селезенки представшей пред его очами картиной, Соловей сверзился с ветки, падая, ударился головой о сук и прикусил при этом язык. С этой поры он стал сильно шепелявить, так что ни о каком художественном свисте речи уже и быть не могло. С одной стороны, он, в отличие от батюшки, не попал из-за этого в былины, но с другой – в отличие же от родителя, дожил до старости.

Но я всего этого не знал, как не знал и того, что именно мой внешний вид послужил причиной его падения.

И что странного он в нем нашел?

Можно подумать, он никогда в жизни не видел былинного богатыря… немного не по уставу снаряженного, но… для истории это ведь не важно. Окажись Буцефал не конем, а верблюдом, каменный Александр восседал бы на каменном же верблюде? А вот и нет! Это не соответствует образу великого полководца. И он будет сидеть на коне. «Будет сидеть. Я сказал!»-, как говорил Глеб Жеглов.

Это я к тому, что если даже кто-то решит написать картину «Четыре богатыря», то меня изобразят верхом,на могучем жеребце, а не на лохматом олене.

«Или вообще не изобразят,- шепнуло второе Я из I недоступных первому глубин памяти.- «Три богатыря» тоже неплохо смотрятся».

Но это дело далекого будущего, а сейчас мы с богатырем Добрыней Никитичем пытаемся подобрать имя моему будущему «Буцефалу».

– Может, назовем Рогатым? – предложил я.

– И первый же священник усмотрит в этом намек на Нечистого.

– Косматым?

– То лешего так кличут,- отклонил мою версию Добрыня.

– Тогда не знаю! Не Безымянным же его величать?

– Назови Стремительным.

– Мне на нем не в гонках участвовать, да и корабль такой был.

– Не слыхал про такой… А может, Серым?

– Словно Братца Волка.

– Н-да… – задумались мы.

А тропинка знай себе вьется, с каждым изгибом приближая к месту назначения. Вон и мельники притихли, перестали травить байки да втихую потешаться над моим скакуном.

Смейтесь-смейтесь, а как дело дойдет до драки, тут уж он себя покажет. Может, и выглядит он как безобидное травоядное, но в душе хищник.

– Придумал!

– И как же? – заинтересовался Добрыня.

– Будет он у меня Рекс.

– Рекс? – переспросил напарник.- И что это значит?

– В давние, очень давние времена, когда человек еще не ступал по земле…

– А что, по деревьям лазил? Как белка… – рассмеялся богатырь.

– Типа того, только уж скорее как обезьяна. Но не спрашивай, что это за зверь такой – не помню. Так вот, в те далекие времена по земле бродили ужасные Змеи Горынычи.

– Они и сейчас ходят. Как обожрутся, так и ходят – взлететь не могут. Тут бери копье покрепче да меч поострее.

– Те были другие. Динозавры назывались. И самым страшным среди них был тираннозавр рекс. Король хищных ящеров.

– И где они теперь?

– А я почем знаю? Может, вымерли.

– С чего бы это?

– Заболели.

– Чем?

– Свинкой.

– Рекс так Рекс.

А мой олень (не возвращать же его Деду Морозу?), гордо подняв свои ветвистые рога, на которых после недавней погони осталось зарубок не меньше, чем было бы на рукояти меча, делай я таковую после каждого поверженного врага, с самым зверским выражением на морде обозревает окрестности, выискивая потенциальную жертву своей врожденной маниакальной тяги к убийству. Видно, в его крови бродит охотничий инстинкт.

Как бы мне научить его боевому кличу или, на худой конец, рыку?

Нужно будет на досуге потренироваться – если уж попугаев приучают на себя напраслину возводить…

– Это он, это он! – в один голос закричали мельники, ссыпав с телеги и рассредоточившись в придорожных зарослях. Лишь облачко муки поднялось в воздух, белесой пеленой опадая на зеленые листья.

На расположенном в полукилометре от нас кургане, рядом с изрядно потрепанной каменной бабой, высится фигура закованного в броню рыцаря. У острия его поднятого вверх копья трепещет малиновый вымпел, на голове широкополая металлическая шляпа с плюмажем из одного-единственного пера.

– Чего это он? – спросил Добрыня.- Спит?

– Бдит.

– Да не… – Былинный богатырь принюхался и с сомнением покачал головой. Видимо, ему что-то померещилось.

Обогнув болотистую низину, мы направили наших скакунов к незнакомцу, на которого жаловались мельники. Он, дескать, их до разорения доведет.

Зашелестел под копытами коня и оленя бледный камыш, закачал светло-коричневыми метелками.

– Ква-ква такие? – поинтересовалась толстобрюхая жаба, недовольно надувая щеки и пуча глаза.

Мой олешек лишь фыркнул разок… Королеву местной лужи словно катапультой подбросило. Описав дугу, она с плеском вошла в заросший илом и затянутый тиной водоем. Лишь из-под ряски блестит презрительный и одновременно подозрительный взгляд. Но нет, вроде бы не похожи эти двое на французов, а те, одна знакомая путешественница говорила, страх как обожают лягушачьи лапки. Ценители, не то что местные. Даже слеза от жалости к себе набежала.

Неосторожно зависшая над жабой стрекоза мигом подняла настроение, вкусно захрустев ломкими крылышками в широком рту.

Миновав ручей, мы объехали натужно скрипевшую крыльями мельницу и начали приближаться к рыцарю, немного разъехавшись, чтобы иметь место для маневра. Если верить мельникам, он не человек – изверг. Хуже которого лишь вдова трактирщика Ксенофонта – Агриппина. Та не наливает в долг и никому не дает. Уточнять, чего у нее просили, мельники не стали, перевели разговор на другое.

– Я иду на вы!!! – опуская копье, проорал закованный в железо мужик и пустил коня вскачь.

В первое мгновение мы онемели от изумления – его движения сопровождались таким грохотом металлолома, словно каждая деталь доспехов специально подгонялась так, чтобы издавать как можно больше шума, стоит ему лишь пошевелиться. Как он не рассыпался по дороге?