Рапсодия гнева - Дмитрий Янковский

– Ну… Я же говорю, хотя бы попробовал остановить словами!

– Да? И как это выглядело бы? Типа – мальчики, не надо плеваться в прохожих? Еще, блин, знаки развесьте в скверах. С перечеркнутым красной линией плевком на белом фоне. «Плеваться в прохожих запрещено»! Идиотизм… Плакаты развесьте, на троллейбусах напишите… Нельзя плеваться в людей, нельзя резать сиденья, бить фонари и кидаться яйцами с балконов. Думаешь, поможет? Напишешь «яйца», станут кидаться помидорами, напишешь и про помидоры, выдумают что-то еще, может, даже похуже.

– А ты в детстве не кидался яйцами с балкона?

– Кидался. И если бы не кидался, то не распинался бы сейчас перед тобой. Поверил бы старшему и более опытному. Но я кидался и помню, как дрожал от возможности разоблачения. И если бы мне тогда хорошо надрали задницу, то я это воспринял бы как должное наказание.

Владислав Петрович вспомнил, как задержанные подростки, бывшие такими крутыми на улицах, на допросах заливались слезами и соплями, бегали по школам, выклянчивая положительные характеристики, водили сердобольных родителей, чтоб замолвили слово. Лишь бы отмазаться… И куда с них девается спесь? До чего же легко у них разухабистое «эй, старикан» превращается в «дяденька, я больше не буду».

– В чем-то ты прав… – усмехнулся следователь. – Я тоже выцарапывал в подъезде: «Владик + Света = Любовь» – и тоже боялся, что меня за этим застанут. Да, пожалуй не нужны слова, чтоб уяснить – портить стены нехорошо. Но я бы тогда не понял, если бы меня избили. Не понял бы и озлобился на всю жизнь.

– Это немного разные вещи… – уверенно сказал Саша. – Ты никого не унижал этим выцарапыванием. Тебя нужно было поймать за шиворот, дать банку краски, кисть и заставить выкрасить весь подъезд. Это бы помогло. Веришь?

– Пожалуй…

– Вот видишь! Твои действия не преследовали своей целью конкретно испортить стену, не было в тебе злого умысла. Хотелось писать, а бумаги под руками не было. Ты знал, что плохо царапать гвоздем, но очень уж хотелось показать, как ты любишь эту Свету. Вот и наказание для тебя должно было быть адекватным.

– Наказание всегда должно быть адекватным!

– Ой ли? – недобро сощурился Фролов. – На мой взгляд, адекватность наказания – это самая большая ошибка современного правосудия. Такое положение вещей формирует в душах людей, особенно не очень стойких, целую систему ценностей. Вроде ценников на рынке. Это зло я могу себе позволить, а это мне не по карману. Сорвать трубку с телефонного аппарата могу, это всего пятьдесят гривень штрафа, родители отбашляются, а вот избить своего преподавателя в ПТУ не могу, потому что за это могут вкатить пятнадцать суток – сидеть неохота. Легче сделать домашнее задание.

– Ну ты сказал… – искренне рассмеялся Владислав Петрович, сорвав с клумбы длинную травинку. – По-твоему, за разбитую трубку надо сажать в тюрьму?

– Нет… – без тени иронии ответил Фролов. – За это надо расстреливать. А еще лучше вешать публично,

– Ты давно у «психа» обследовался? – покрутил у виска следователь.

– Я там на постоянном учете, – отшутился Саша. – Вот давай ты попробуешь выбросить из головы вдолбленные тебе с детства «истины» и мы попробуем разобраться во всем этом непредвзято.

– Ну, – заинтересованно глянул на друга Владислав Петрович.

– Система наказаний, – начал Фролов, – стоит у нас на адекватности. Мелкое нарушение – нестрогое наказание, страшное преступление – государство и кровью руки замарать не боится. Верно?

Следователь согласно кивнул.

– Казалось бы, все логично и правильно. Но только на первый взгляд! Законодательство, творя законы, прикрывается таким понятием, как общественная опасность деяния. Чем выше опасность преступления для общества и государства, тем строже должно быть наказание. Вот с этим я согласен на все сто! Но именно этот принцип не соблюдается при адекватности наказаний.

– Сам себе противоречишь…

– Нетушки! Никакого противоречия нет, просто преступление само по себе является общественно опасным деянием.

– Но степень опасности разная, – ввернул Владислав Петрович. – Поэтому разная строгость наказания. Всё верно!

– Не перебивай, с мысли сбиваешь! Тогда скажем так, что общественно опасной является склонность к совершению преступлений.

– Это тоже учтено в законодательстве! – победно улыбнулся следователь. – Повторное совершение преступлений наказывается намного строже.

– Ты мне мысль не даешь выразить! – обиделся Фролов. – Можешь пять минут помолчать?

– Ну ладно, ладно, говори. А то лопнешь с натуги.

Они прошли по ступенькам и начали спускаться к морю по полого убегавшему вниз тротуару. Зелени вокруг становилось все больше и больше, а ласковый морской ветерок выгонял из парка засевшую в пятнах света жару.

Саша немного помолчал на ходу, собираясь с мыслями, и уже совсем спокойно сказал:

– Понимаешь, Владислав Петрович, преступления бывают очень разные. Ты это знаешь куда получше меня! И убийство убийству рознь, даже если не говорить о самообороне. Суд, конечно, учитывает все аспекты, по мере возможности, но не учитывает важнейшего – зачем, собственно, человек вообще убивает.

– Мотив, что ли?

– Трудно мне с тобой говорить! – вздохнул Саша. – Я как та собака – понимаю, а сказать не могу. Не хватает у меня юридического образования.

– Ничего, ты говори, говори, я тебе помогу. Понимаешь, я сегодня тоже над этим думал, интересно теперь узнать твои мысли.

– Ладно… Я не о мотиве говорю. Мотив – это то, что человек хочет получить после убийства. Деньги забрать, вернуть жену, отомстить конкуренту. Это уже после, понимаешь? А меня интересует момент, когда уже все просчитано и рассчитано и человек идет лишать другого человека жизни. Усекаешь?

Владислав Петрович кивнул, хотя пока понимал смутновато.

– А бывает иначе, – продолжил Фролов. – Никто ничего не рассчитывает. Залез к тебе кто-то в хату, ты хвать ствол из-под подушки, бац, бац… Готов. Унесите. Или наоборот, заходишь в кабак, а там твою дочку наркотой угощают. Ты затворчиком клац… И адью. Это ведь не самооборона, да?

– Ну, если в хату, то самооборона, а если в кабаке, то уж никак.

– Ага… Вот это мне и надо. Убийца в данном случае не отыскивал жертву, не думал об убийстве за три дня. Увидел и выстрелил.

– Нет, Саша, погоди… – остановил его следователь. – Я уже понял, к чему ты клонишь. На самом деле тут учитывается как раз мотив. Ничего нового ты не придумал. Мотив и обстоятельства. Жестоким было убийство или нет, в корыстных целях или нет. Суд все это учитывает и выносит приговор.

– Ага… Вот мы и дошли до нужного места. До того, когда человек задумывается о том, что ему нужно совершить преступление. Давай для понятности скажем так, что человек решил сделать зло. Так вот именно этот процесс осмысления цели и средства для ее достижения показывает, что человек отдает себе отчет в собственных действиях. Именно такого человека можно нормально судить по нынешним законам. Это обычный преступник.