Чаша судеб - Елизавета Дворецкая

– Так чего, боярышня? – раздался за спиной Смеяны голос конюшенного холопа. – Поедешь, или расседлать?

– Расседлать! – кинув на него взгляд поверх головы Смеяны, велел Держимир. – Этот конь ей нехорош. Я ей другого куплю. Золотого.

Он наконец улыбнулся, и улыбка на его лице показалась Смеяне нежданной и удивительной, как бабочка на голой зимней ветке. На дворе уже совсем рассвело, и она вдруг сделала еще одно открытие. Оказалось, что у Держимира синие глаза, а вовсе не черные.

* * *

– Едут! Едут! – завопили сначала мальчишки у ворот, за ними и взрослые.

Звонкая перекличка множества голосов быстро катилась по улице детинца к посадничьему двору. Женщины, хлопотавшие в черной клети и в гриднице возле длинных столов, бросили дела и кинулись на двор поглядеть, кто едет первым. Оказалось, что у смолятичей есть обычай в последний день перед новым годом устраивать скачки троек по льду Истира, и жители Журченца с удовольствием позаимствовали у близких соседей веселое и яркое состязание. На эти скачки собирались люди на целый день пути сверху и снизу по реке, а победитель был почетным гостем на посадничьем новогоднем пиру и представлял «богатого Коледу», знак благополучия будущего года.

Еще издалека до гридницы долетал нестройный, суматошно веселый перезвон бубенчиков, которым были увешаны все журченецкие тройки. Пожалуй, никогда еще в маленьком городке не случалось таких многолюдных и горячих скачек: обе дружины, и речевинская, и смолятическая, попросились в общий строй. Журченецкие жители посомневались, боясь, что отличные княжеские кони оставят всех местных удальцов позади глотать снежную пыль, но посадник уговорил стариков разрешить. Конные скачки прославляют новорожденное солнце, и чем быстрее и азартнее помчатся тройки, тем оно будет гореть ярче. А солнце у всех говорлинов одно.

В распахнутые на всю ширину ворота боярского двора медленно и горделиво въехали сани, запряженные тремя вороными конями. В гривах коней, как пламя, пылали алые шелковые ленты, на дуге были навешаны лисьи хвосты. В санях стоял Преждан, в знак победы вывалянный в снегу и белый с головы до ног. Речевинские кмети, провожавшие его верхом, радостно кричали, свистели, звенели плетьми.

Заметив на крыльце Светловоя, Преждан сорвал с головы шапку и весело помахал ею. В его волосы набился снег, но глаза блестели весельем и горячим торжеством.

– Обскакали мы всех, княжич ясный! – ликующе закричал он. – Быстрее всех Ярилу привезли!

Журченецкие жители криками и смехом приветствовали победителя, гладили коней. Во вторых санях ехала княжна Дарована. Ее тройка была рыжей, с алыми и желтыми лентами в гривах, со множеством серебряных бубенчиков и горностаевых хвостов. На щеках княжны горел яркий румянец, и сама она казалась еще красивее обычного. Сегодня Дарована поразила всех речевинов: она сама правила тройкой и отстала только от Преждана. Князь Скородум ликовал, как мальчишка, смолятичи горделиво усмехались, а Прочен хмурился. По его мнению, Преждан мог бы из вежливости немного и придержать своих вороных.

Спрыгнув с саней, Преждан обнял за морду коренного, потрепал по гриве, бросил вожжи отрокам и пошел навстречу саням княжны.

– А загордился-то! – с досадой воскликнула она, делая вид, что не замечает его протянутой руки. – Смотри, Ярило-свет, сам от радости растаешь!

– Для меня одна радость есть на свете – дружба твоя, Солнцева Дева! – Преждан, непривычно широко улыбаясь, размашисто поклонился.

После нескольких дней, что славенская и глиногорская дружина провели вместе, Преждан уже всей душой предался будущей княгине, как он надеялся. Товарищи посмеивались над его откровенным восхищением, но он ничего не замечал.

Улыбаясь, Дарована подала ему руку и позволила вывести себя из саней. Князь Скородум любовался дочерью, похаживая вокруг тройки и похлопывая коней, и кончик его носа от удовольствия и от мороза раскраснелся сильнее обычного.

– Где же ты таких коней взял? – спросила Дарована. – У Велеса в стаде выкормил, за огненной рекой? Ой! Мать Макошь!

Посередине двора возвышалась снежная баба в человеческий рост. Чьи-то искусные руки вылепили сгорбленную злую старуху в широкой шубе, с развевающимися космами, и даже пряди волос прочертили по плотному, заглаженному ладонями снегу. Глаза ей заменяли две круглые, начерненные углем репы, вместо носа торчала еловая шишка, а зубастый рот был выложен двумя рядами крупных горошин. Сейчас, на переломе старого и нового года, на повороте солнца на лето, а зимы – на мороз, злую старуху Зимерзлу и чествовали, и угощали, а с тем и намекали, что срок ее власти не вечен и ей не стоит слишком уж лютовать.

Светловой улыбнулся, видя изумление княжны. С самого утра, когда большинство журченецких жителей и гостей уехало на Истир смотреть скачки, старухи собрались на посадничьем дворе и принялись лепить Зимерзлу. Подростки на волокушах возили им чистый снег со склона холма, а руководила всеми Звенила. Хотя она и была чужой здесь, рассказ о том, как она одним прикосновением пробудила княжича от многодневного беспамятства, внушил всем в Журченце уважение к ней. Вот и сейчас, пока женщины готовили столы, она ходила со стариками и старухами по улочкам городка и славила каждый дом, призывала на него благополучие богов, собирая в мешки угощения к общему столу. За этот стол придут и духи предков – кто сумеет призвать их милость и защиту на головы потомков, как не она?

Когда начало темнеть, посадничий двор заполнился народом. Все ходили веселые, оживленные, почти ото всех уже попахивало особой, Велесовой брагой, приготовленной из сенного настоя с хмелем и медом. В ночь прихода нового года не полагается спать, чтобы не призвать к себе смерть, и каждый был настроен веселиться до самого утра.

– Пошел бы и ты, княжич! – позвал Светловоя Миломир. – Неловко: все там, а ты здесь…

Светловой сидел возле очага в гриднице, где пока было пусто, и смотрел в ровно горящий огонь. На душе у него было тихо и спокойно, но тоска отступила, впервые за много месяцев. Лихорадочное оживление Звенилы, которая почти не отходила от него в эти дни, сожгло его тоску, не раздражало, а успокаивало. Впервые с самой Купалы Светловою не хотелось никуда идти, не хотелось никого искать, звать, – даже ее, Лелю-Весну. Сейчас, когда землю сковали снега, воду – льды, а небо – снеговые тучи, ему не верилось, что она есть где-то на свете. Прежнее страстное стремление к весне осталось там, в беспамятстве.

– Иди, княжич! – хмуро повторил Миломир. – Люди тебя ждут. Хоть ты и не здешний, а они боятся, что боги обидятся. Да и невеста…

– А Звенила где? – спросил Светловой, нарочно перебивая, чтобы не слышать о невесте.

– Да где ей быть? – неохотно ответил Миломир. – Вон она, пляшет, рукавами машет. Зимерзла-душа, на все Навье хороша…

В голосе его звучало явное неодобрение. Миломир не мог забыть Смеяну и примириться с тем, что ее место возле княжича заняла тощая костлявая старуха с безумными глазами.