Вор - Александра Лисина

Одним из тех, кто не гонял беспризорников и всегда находил для них мелкую монетку, был одинокий, болезненно худой и откровенно нездорового вида старик, который изо дня в день сидел в самом конце улицы. Что он там делал, если перед ним не лежало ни шапки для подаяния, ни товаров на продажу, я долго не понимал. Но потом увидел, как к старику подошел чуть более сносно, чем большинство местных, одетый человек. Они о чем-то переговорили. После чего человек ушел, а старик достал из-за пазухи несколько аккуратно свернутых свитков и, развернув один, полдня что-то красиво на нем выписывал тонкой деревянной палочкой, регулярно окунаемой в чернила.

Тем же вечером заказчик вернулся и, бросив в морщинистую ладонь несколько медных монеток, забрал… ну, вероятно, письмо. Старик так обрадовался, что половину суммы припрятал за пазухой, а на вторую купил у соседки-торговки булочек с повидлом, из которых одну съел, а остальные раздал моментально подтянувшимся детям. Те, по-видимому, уже знали, что щедрый дедок непременно их угостит, поэтому сбежались к нему мгновенно. А когда булочки закончились, так же быстро умчались прочь, слизывая с пальцев начинку.

Меня же поведение старика удивило, в том числе и потому, что сам он не выглядел сытым. Я даже за ним проследил и, выяснив, что живет дедок в обычной лачуге, без двери и с забитыми досками окнами, поразился повторно. Но, наверное, в любом мире и в любом городе найдутся чудаки, для которых собственное благополучие значило гораздо меньше, чем возможность помочь тем, кому помощи ждать больше неоткуда.

Старика, как вскоре выяснилось, звали Лурр, и на рынке его не только жалели, но и помогали чем могли. Раз в пару дней кто-то из торговцев подходил и заказывал у деда какую-нибудь фигню. То сделать надпись на деревянной табличке, то игрушку раскрасить, то письмо написать… и каждый раз история с плюшками повторялась. Даже зная о том, куда он потратит деньги, люди все равно потихоньку его поддерживали. А старик был рад тому, что имеет, и ни разу не продемонстрировал, что такой образ жизни хоть как-то его тяготит.

И это при том, что он действительно был болен. Лурр часто кашлял. Иногда даже с кровью. Порой задыхался от непонятного мне недуга. А ходил так медленно и тяжело, что это и впрямь вызывало жалость. Тем не менее он был упрям, на удивление добр и даже в дождливую погоду неизменно появлялся на своем месте, стараясь заработать лишнюю медяшку не столько ради себя, сколько ради детей, которые вились вокруг него целыми днями.

Некоторых он даже пытался чему-то учить. Старательно объяснял, красивым почерком выписывая на земле местные цифры и буквы. Детвора, озабоченная другими проблемами, разумеется, не слушала. Зато для меня старик оказался настоящим открытием, и я ни разу не пожалел, что потратил на него столько времени.

Не то чтобы я всерьез рассчитывал, что вот так просто выучу алфавит или освою местную письменность. Однако это были знания. Потенциальная возможность адаптироваться, когда… вернее, если… у меня все-таки появится нормальное тело. Наконец, это было живое человеческое общение, по которому я успел соскучиться. Поэтому очень скоро перебрался с крыши в тот закуток, где на низенькой табуретке сидел старик Лурр, и часами лежал рядом, завороженно слушая его речь, внимательно глядя за тем, как он пишет, и стараясь запомнить все, что только возможно.

Пару раз, забывшись, я задерживался там слишком долго и упускал из виду время, когда следовало подкрепиться. Голод на изнанке ощущался совсем не так, как наверху – вместо того, чтобы кидаться на все живое, в сумеречном мире я просто хотел спать. Причем очень сильно хотел, и порой это становилось опасно.

Обычно в таких случаях меня выручали улишши, на плечи которых легли вопросы моего питания и снабжения. Но однажды случилось так, что принесенные ими запасы я за день подъел, а с новыми они еще не вернулись. И передо мной совершенно неожиданно встала проблема истощения.

С досадой ощутив, как наваливается непреодолимая сонливость, я выскользнул из тупичка и огляделся, ища, где бы перекусить. Улица, как я уже говорил, была запружена прилавками, ящиками и коробками с товаром, так что свободного места на ней было немного. Выбраться на поверхность прямо тут я не мог. До соседней крыши, где дожидался своего часа небольшой схрон с железками, я добраться не успевал. А от желания лечь и уснуть меня спасала только мысль, что после этого я могу уже не проснуться.

Но тут на помощь пришел хвост и, пока я дрожал под прилавком, этот хитрец без предупреждения пробил барьер, самостоятельно и без каких-либо преград вырвался в реальный мир, подцепил на кончик плохо лежащую булочку и убрался обратно с такой скоростью, что стоящая рядом толстуха ничего не заметила.

Булочка, разумеется, тут же скукожилась и осыпалась прахом, тем самым напомнив, что питаться на изнанке обычным способом у меня не получится. Но хвостяра быстро исправился и с поразительной ловкостью украл с соседней лавки кусок мяса, который тут же и сожрал. Буквально за миг до того, как вернулся ко мне. Еще через пару минут он снова пробил барьер, чтобы проглотить толстую рыбину, потом упер целую связку фруктов… и в общем, проблема разрешилась довольно быстро, потому что пищеварительная система у нас, походу, была одна на двоих.

Мне полегчало. Особенно после того, как хвостяра добрался до чьих-то железок. И вот с тех пор хвост начал следить, чтобы я не пропускал время обеда, а если такое случалось, он без напоминаний утаскивал из верхнего мира что-нибудь неорганическое и заботливо пихал мне в пасть.

В таком ритме мы прожили еще несколько недель.

Приходя на рынок ранним утром и проводя там с перерывами время до позднего вечера, я окончательно освоился в местных реалиях. Мало-помалу запомнил имена всех, кто постоянно там бывал и хотя бы парой слов обменивался с Лурром. Заодно узнал массу нового, хотя и не всегда полезного. Выучил часть букв местного алфавита. Самую капельку освоил здешнюю письменность. В структуре языка, само собой, не разобрался, но, имея хотя бы средний словарный запас и адекватное мышление, было проще понять, что происходит. И о чем именно говорят со стариком проходящие мимо люди.

Самого Лурра я воспринимал как этакого проводника, учителя, наставника, который, сам того не зная, потихоньку вводил меня в новый мир и знакомил с его особенностями. Узнавая его все лучше, я каждый день удивлялся, как в такой среде и в таких условиях старик смог сохранить веру в людей. Открытый, приветливый, напрочь лишенный зависти и присущей большинству бедняков жадности… наверное, не зря говорят, что к таким, как он, грязь не липнет? Светлые души. Редкие, по-настоящему ценные люди, рядом с которыми и другие испытывают неосознанное желание стать чуточку лучше, чем они есть.

Я даже был бы не прочь встретиться с ним лицом к лицу и побеседовать уже по-настоящему. Но увы. Не довелось. Не случилось. Просто потому, что судьба распорядилась иначе.

В один из дней Лурр задержался на рынке дольше обычного, дописывая особо заковыристое послание для мужика, которого я раньше не видел. Да тот мужик еще и опоздал, так что старик был вынужден его ждать. Один. Закутанный лишь в старый, латанный-перелатанный халат, который еще и порядком промок после короткого дождя, случившегося после полудня.