Спящий дракон - Александр Мазин

– Однако, я слышал, не так давно в твоем Фаранге жил юноша, что мог бы потягаться с певцами Тайдуана,– заметил Эрд.

– Вряд ли, светлейший. Уж я бы знал.

– Думаю, ты знал,– предположил Эрд. Он не мог понять, действительно ли Шинон в неведении о пропавшем юноше или хочет скрыть это от него.– Его зовут Санти.

– Санти? – Начальник Гавани задумался.– Нет! – покачал он головой.

– Достойный Шинон, ты удивил меня,– сказал светлорожденный.– Санти! Мы уже вспоминали о нем сегодня. Он – сын Тилода, и он – тот, кого я ищу.

– Ой-май! – воскликнул Шинон.– Зеленоглазый Сантан! Ты удивил меня, светлорожденный! Тилод никогда не говорил, что сын его – поэт. И что, ты полагаешь, у него было будущее?

Эрд кивнул.

– Трижды прискорбно! – проговорил конгай.

Лицо его омрачилось, но потом он вспомнил, что должен развлекать гостя, и повернулся к актерам:

– Эй, бездельники! – произнес Шинон, не скрывая раздражения.– Вы слышали о Санти?

Те переглянулись. Было заметно, что они испуганы.

– Не трусить! – рявкнул Начальник Гавани.– Все знают, что Тилод был моим другом («Был»,– отметил Эрд.) А Тилод – его отец. Мой благородный гость говорит, что Санти – превосходный поэт. А значит, так оно и есть, потому что мой гость – светлорожденный Империи. Стыдно мне, что я узнаю об этом от того, кто лишь два дня назад ступил на землю Конга. Ну, знаете песни Санти?

Актеры молчали.

– Так,– тихо сказал Шинон.– Или вы развяжете сумы своего красноречия, или вас будут сечь плетьми, пока кожа ваша не раскиснет, как земля в сезон дождей!

Актеры переглянулись.

– Хорошо! – вдруг сказал один из них, худой черноволосый мужчина с горбатым носом и длинными беспокойными руками.– И пусть возможная кара падет только на меня! Я спою тебе песню, отважный Шинон. Санти подарил мне ее… Полмесяца назад. Слушай! Слушай и ты, светлейший, и знай: пусть у нас нет таких театров, как в Империи, но сердца наши не оскудели, как бы ни убеждал тебя этот моряк!

Шинон захохотал.

– Мне нравится твой язык, длинноволосый! Не бойся! Никто не накажет тебя за то, что ты выполнил мой приказ. Но учти: если песня будет плоха, ты уйдешь немым!

– Если она будет хороша,– вмешался Эрд,– награда будет достойной.

Актер внимательно посмотрел на аристократа.

– Жизнь – за жизнь! – неожиданно сказал он.

Ни Эрд, ни Начальник Гавани его не поняли.

– Начинай же! – приказал Шинон.

Актер стал на середину помоста, а его товарищи отступили в стороны. Сбросив с плеч алый плащ, он вывернул его наизнанку и вновь накинул на костлявые плечи. Теперь плащ был черным, как ночное небо. Запахнувшись в него так, что осталось на виду только узкое лицо, конгай медленно произнес:

– Мы были рядом: вот я, вот Ночь.

Вот сонное море Зур.

И луны мчались во тьме точь-в-точь,

Как парусник в пору бурь…

Глухо заурчал барабан. Ему отозвались струнные. Словно зашумел длинный морской накат.

– И я позвал ее: слышишь, Ночь,

Давай я тебе спою (и сам он уже не говорил – пел),

Спою тебе, как другим невмочь,

Как только я не боюсь!

Я так спою для тебя, о Тень,

Что смолкнет пенный накат.

Я так спою, чтобы к нам слетел

Дракон на песчаный плат!

И я запел. И все было так.

И Ночь – на моей груди.

И жар ее – на моих устах…

– Плати! – я сказал.– Плати!

Я отдал все. До живой воды,

Что влил в меня черный Юг!

И вот я сух пред тобой. И ты

Отдай мне силу свою!

Черный плащ упал. Певец сделал несколько шагов – до самого края помоста. И так стоял, раскачиваясь, запрокинув вверх голову, казалось,– вот-вот сорвется. Крылья волос падали на его худые плечи и тоже раскачивались в такт его движениям.

И Ночь, которой я пел тогда,

Ответила мне: «Что ж,

Коль хочешь силу мою,– отдам!

Но ты от нее

Умрешь».

Он еще какое-то время стоял не шевелясь. Как воин, получивший смертный удар и осознающий это. Потом как-то съежился, опал, неловким движением подхватил с помоста плащ, волоча его за собой, пошатываясь, сошел со сцены и, не обернувшись, покинул зал.

– Не гневайся на него, отважный Шинон,– сказал пожилой актер.– Он стал тем, кого играл.

Шинон согласно склонил голову:

– Я понимаю. Передай ему мое восхищение. Да простит он меня за злые слова. Как имя его?

– Харм, светлейший.

– Он тронул мое сердце. Отныне оно открыто для него. Не смею оскорбить мастера деньгами.– Шинон хлопнул в ладоши – появился домоправитель.– Морон! Принеси мой браслет из черного металла!

Домоправитель вышел, но тотчас появился, так быстро, будто браслет уже заранее лежал в его кармане:

– Вот, мой господин.

Шинон показал браслет заинтересовавшемуся Эрду.

– Я взял его на пиратской шекке. Бывший хозяин уверял, что он волшебный. Хотел, должно быть, купить себе жизнь, болван! – Шинон усмехнулся.– Волшебный или нет, но красив!

Широкий, в три пальца, браслет, из абсолютно черного блестящего металла, в который были впаяны крохотные алмазы, сверкающие, точно звезды в ночном небе, был действительно хорош.

– Возьми его для мастера Харма! – Шинон протянул браслет пожилому актеру и остановил Эрда, который тоже хотел отблагодарить артиста.

– В моем доме расплачиваюсь я! – произнес он.– Благодарю тебя, светлорожденный! Ты подарил мне звезду, что лежала перед глазами слепца.– Он проводил взглядом выходящих актеров.– Теперь, если ты все еще не оставил своего замысла, я хочу предложить тебе способ получения подорожной Конга.

– Я был бы признателен! – сказал светлорожденный.

– Полагаю, тебе ясно, что ни уважаемый Наместник Алан, живи он столько лет, сколько желают ему благодарные жители Фаранга, ни достойный Даг (даже если он оправится от сегодняшних переживаний) вряд ли помогут тебе.

– Я мог бы обойтись вовсе без подорожной,– сказал Эрд.– Металл, белый или желтый, иногда оказывается надежней бумаги.

– Допустим. А слышал ли ты о соххогоях, светлейший?

– Немного.

– Это почти хороший ответ для Конга.

– Почти?

– Хороший ответ был бы: нет. Только высшим офицерам и сановникам дозволено, в силу необходимости, рассуждать о них. Так же, впрочем, как и о том, что кто-то может «исчезнуть», если его мысли или речи, по мнению Дага, неугодны Великому Ангану. Только – высшим. Мне, например,– нельзя.