Заноза Его Величества - Елена Лабрус

Да? А просто намекнуть девушке: «Люблю. Куплю. Полетим» ему религия не позволяет? «Хочу тебя» сказать, ну так, если по-пацански. Признаться, в конце концов, что ширинка у него от одного взгляда на меня шалашом? Потому что она, блин, шалашом.

Прошлый раз хоть какой-то обоснуй был: сын ему нужен. Всё? Аргументы закончились? Теперь просто: буду драть, как козу и не колышет. И что мне дальше: лечь, подол на лицо и ноги раздвинуть? «Только я ж тебе не Катька», — упираю руки в бока. Да и толку ему что-то говорить.

«Сейчас я тебе поясню, милый, для чего тебе хрен-то нужен».

Он правда идёт не к кровати, а снова к двери. Но мне только на руку.

Резко распахивает дверь. Выглядывает в коридор.

И до того, как дверь с хлопком снова закрывается, у меня секунда на то, чтобы простить его грубость. Перестать помнить какой он. Забыть к кому он пришёл. И услышать его вздох. Потому что не могу я без души, формально, для галочки. Потому что, если уж отдаваться, то как в последний раз. Если уж любить, то короля.

И у него полсекунды на то, чтобы просто ничего не испортить.

— Я…

— Да заткнись ты! — толкаю я его к стене, обхватываю за шею. Запускаю руку в волосы, впиваюсь в его приоткрытые губы поцелуем.

Даю ему ещё полсекунды на то, чтобы ответить.

Он тратит меньше. Подхватывает, поднимает, позволяет обнять себя ногами и отвечает на поцелуй так, что я понимаю: мы уже не отойдём от этой стены. Не отойдём, потому что его не нужно учить целоваться.

Он умеет! Он бог поцелуев. Нет, ещё полубог. Потому что, гад, насилует меня языком. Я отстраняюсь, подставляя ему шею. И задыхаюсь в ярости его желания, когда он не оставляет незацелованным ни один уголок. Когда ставит рекорд скорости по сниманию штанов. Когда мои единственные трусы рвутся по швам, освобождая ему доступ к этому телу.

К чужому телу, что на мне как маскарадный костюм. Я чувствую его боль, что чёртов король оставил в нём утром. Но всё остальное в нём — моё. Безумие, с которым я ему отдаюсь. Азарт, с которым насаживаюсь на этот кол, который просто обязан быть не орудием пыток, а предметом вожделения. Знание, как доставить ему наслаждение. И адское желание, которое во мне вызывает этот чужой муж, тоже моё.

К чёрту нежности! Я научу им тебя потом, если будет у меня это «потом». Просто почувствуй, что ты умеешь.

— Доверься мне, — заставляю я его сесть на пол.

— Катарина, — выдыхает он, подчиняясь.

— Дарья, — признаюсь я. И преодолев первую боль, двигаюсь всё резче, всё глубже, всё быстрее.

— Дарья, — трясёт его, от моих уверенных движений, когда он их подхватывает.

— Не торопись, чёрт бы тебя побрал! — заставляю я его умерить темп.

И он снова беспрекословно подчиняется.

— Да! Да! Да! Да! — шепчу на каждый толчок. — Да! Твою мать! Да-а-а-а-а! — выгибаюсь, ловя такой крышесносный кайф, что, честное слово, мне уже всё равно успеет он или нет.

Но его «Да-а-а-арья!», что доносится до меня сквозь блаженное марево, служит мне довольно убедительным ответом: успел, гад.

«Вот и славненько! Вот и хорошо! Душевно посидели, — падаю я на его вздымающуюся, как кузнечные меха грудь. — Теперь, правда, оргазм и моё имя для тебя синонимы. Но это ничего, издержки. И теперь можешь сердиться сколько хочешь, что я всё сделала по-своему, только, умоляю, подожди, когда закончатся эти охренительные спазмы. Если, сможешь, конечно, злиться после этого».

Он колется щетиной, целуя меня в шею. И что-то мне подсказывает — не сможет. А может он потому и был злой, что у него такого велосипеда не было?

— Эх ты Гога, он же Гоша, он же Жора, — ерошу его волосы. — Пользуйся, дурень! Пока я здесь. Пока я твоя.

— Повтори, — тяжело дышит он, глядя в мои глаза.

— Я — твоя.

— Ещё! — откидывает он голову, упираясь затылком о стену и закрывает глаза.

— Я твоя, мой король. Твоя!

И пусть грезит он сейчас не мной, плевать. У меня больше не осталось сил даже думать об этом. Я поднимаюсь и бреду к кровати.

«Пусть этот бесконечный день подойдёт к концу, — падаю я ничком. — Пусть уже я проснусь дома и просто всё это закончится».

И последнее, что я успеваю сделать — скрестить пальцы, прежде чем погрузиться в безмятежный, благодатный и всепрощающий сон.