Миры Бесконечности - Акеми Дон Боумен

– Тебе следует поискать новое тайное место. Эта комната – одна из самых часто посещаемых в Поселении.

– С чего ты решил, что я прячусь?

Он передвигается, словно призрак, вдоль стола, пока не оказывается в нескольких шагах от меня. Неудивительно, что я не слышала, как он вошел.

– Ты пришла сюда не для того, чтобы тренироваться. Кстати, слышал, все идет так, как я и ожидал.

– Мне это дается нелегко, – нахмурившись, оправдываюсь я. – Но я пытаюсь.

– Если бы это было легко, мы бы не проиграли войну.

– У меня сложилось впечатление, что жители Поселения не считают войну оконченной.

Рот Гила кривится в едва заметной ухмылке:

– Неужели ты хоть чему-то научилась?

Плечи невольно напрягаются, а я ругаю себя за то, что так много болтаю. В Поселении и так знают обо мне больше, чем мне бы хотелось. А мне бы хотелось, чтобы чувства, которые я испытываю в загробной жизни, оставались только моими.

Но Гил смотрит на меня так, будто не имеет значения, сколько стен я пытаюсь возвести вокруг себя. Потому что он видит меня насквозь.

Я рассматриваю линии на столешнице.

– Я пришла сюда не для того, чтобы спрятаться. А чтобы попытаться понять.

Он молчит, словно ему неинтересно, но я продолжаю:

– Чтобы перестать чувствовать себя чужой в этом мире, мне нужно узнать его получше.

Гил взмахивает рукой, и голограмма появляется вновь. Снег серебрится в свете огней, пока он скользит взглядом по изображению башни из стекла.

– Я все еще пытаюсь понять, как пользоваться голограммой, но порой в голове возникают объяснения, что и как следует делать. – Я поджимаю губы. – И, кажется, это место называется Зимняя Крепость.

– Это тюрьма, – напряженно говорит Гил. – Одна из многих.

– Кто-нибудь знает, что там?

– Никто оттуда еще не возвращался.

– Но ты же вернулся, – напомнила я.

Взгляд его карих глаз устремляется ко мне, мерцая на свету, словно лезвие.

– Меня поймали не в герцогстве Победы, поэтому и держали не в Зимней Крепости. Хотя мне кажется, что там намного роскошнее, чем в герцогстве Войны. Как и везде в герцогстве Победы.

Я вспоминаю выражение лица Гила, когда Анника впервые упомянула побег, и то, как он посмотрел на меня, когда назвал это сражением. Может, он и выжил, но вернулся из герцогства Войны не один. В его глазах виднеются призраки, которые питаются его болью. Его ненавистью.

– Как это случилось? – тихо спрашиваю я.

– Мы с Ахметом искали выживших в Лабиринте, и ситуация вышла из-под контроля, – с безразличием на лице говорит он. – Ахмет смог проскочить через границу, но меня схватили. – Его слова звучат отрывисто, словно он не собирается делиться какими-то подробностями.

– Кто-нибудь тебя искал?

– Герцогство Войны не то место, куда отправляются добровольно, – с легким раздражением в голосе отвечает он.

Видимо, ему больше нравится самому задавать вопросы, чем отвечать на них.

– Мне кажется, я бы не смогла бросить кого-то в такой ситуации, – признаюсь я, вспоминая о Мэй.

Если бы ее схватили, меня бы не волновало, в какое герцогство ее отправили Колонисты. Я бы прошла за ней до самых окраин Бесконечности.

– Я не виню ни Ахмета, ни кого-либо еще, что они не пришли мне на помощь. Во-первых, они пожертвовали бы собственной свободой ради проигрышного дела. Во-вторых, застрять в герцогстве Войны намного сложнее с тем, кто тебе дорог. Я видел друзей, которых держали связанными друг с другом и которым приходилось наблюдать, как Колонисты вырезают их плоть сантиметр за сантиметром. Видел родителей, которых заставляли выбирать, кого из детей сбросить в Огненную яму. Видел, как люди рыскали в грязи, пытаясь найти своих пропавших близких. И видел, как они находили их отрубленные головы, насаженные на пики, но все еще остававшиеся в сознании.

Тошнота подкатывает к горлу, вызывая головокружение.

– Если ты пытаешься напугать меня, то у тебя прекрасно получается.

Гил продолжает смотреть на меня:

– Правда всегда пугает. А на чем, по-твоему, держится сопротивление?

– Ты думаешь, страх заставляет людей сражаться?

– Думаю, что страх лишает их выбора.

Я поворачиваюсь к стеклянной башне. И меня опаляет холодом, даже дыхание перехватывает:

– Ты не считаешь, что я могу выбирать, сражаться или нет.

Это не вопрос, но, даже будь это так, его молчание стало бы достаточным ответом.

– Я обычный человек без каких-либо способностей, которые могли бы помочь тебе или кому-либо еще из жителей Поселения. – Я встречаюсь с ним взглядом. – Так почему тебя так волнует, буду я сражаться или нет?

– Я устал, – говорит он так, что становится понятно: признание далось ему с трудом. – Мы все устали. И чем скорее мы отыщем способ уничтожить Офелию, тем скорее все закончится.

– А если у нас не получится?

Он колеблется, а его губы подергиваются:

– Недостаточно просто выжить. Мне хочется жить по-настоящему. Иначе какой в этом смысл?

– Мне казалось, что смысл в том, чтобы оставаться в безопасности. Разве не для этого создано Поселение?

Гил смотрит на стеклянную башню, которая вращается вокруг своей оси, словно статуэтка на сломанной музыкальной шкатулке. И выглядит так, словно призраки вновь набросились на него.

– Если тебе удастся прожить здесь достаточно долго, то в один прекрасный день ты почувствуешь, что находишься в тюрьме. И безопасность будет уже не так важна. Тебя будет волновать лишь то, что двери заперты, а ключа от них нет.

Он разворачивается и исчезает в дверном проеме. А я вновь остаюсь один на один со светящейся голограммой. Но меня волнует только вопрос: «Может, Гил прав?»

* * *

– Ну давай же! Меняйся. Ну же! – глядя в зеркало, рычу я.

Но волосы остаются темными.

Я тяжело вздыхаю. Шура говорила мне, что некоторым людям легче изменять что-то в своей внешности. Например, волосы или ногти. И мне показалось это вполне логичным, ведь мы не раз в жизни изменяем их.

Но мне и это показалось нелегко. Вернее, нереально.

– Составить тебе компанию? – доносится звонкий голос Шуры с порога.

Когда я пожимаю плечами, она подходит ко мне и останавливается перед зеркалом вполоборота.

Рядом наши лица просто вызывающе разнятся – это выглядит словно вороны на небе из сладкой ваты. Раньше я считала, что мы с Мэй не похожи, но, возможно, мне просто казалось.