Ингвар и Ольха - Юрий Никитин

Ольха украдкой всматривалась в лица пленивших ее людей. Всеравно в них нет злости, а на нее посматривают даже с сочувствием. Как накрасивого теленка, подумала она со злостью, которого пришла пора резать намясо.

Тот самый рус, молодой и самый веселый, она часто слышалаего смех и шуточки, принес ей бурдюк с хмельным медом.

– Хочешь хлебнуть?

– Нет, – ответила она едва слышно.

– Меня зовут Павка, – сказал он жизнерадостно,ничуть не смутившись. – Если по-вашему, по-славянски, то Мизгирь. Можешьзвать меня и так, мне все равно. Уже все русы говорят и по-вашему, а дети нашии вовсе полянский язык родным сочтут… Это отец мой вашу речь не выучит, годы нете. Хоть сюда еще раньше меня пришел. Еще с Аскольдом.

– А как зовут твоего отца? – поинтересовалась онатем же замирающим голосом.

– Корчага, – ответил он довольный, что пленница неотказывается от общения.

– Хорошее имя, – признала она равнодушно. –Древлянское. У нас тоже каждый десятый либо Корчагин, либо Корчной, а то ивовсе Корчевский или Корчевич. Все пошли от Корча или Корчаги, что забрел в нашлес лет сто тому.

Павка обрадовался:

– Вот здорово! А наш прадед тоже пришел на остров летсто назад. Может быть, родные братья? Княгиня, только свистни, я всегдасородичам в помощь!

Его позвали к костру. Он подмигнул Ольхе, убежал. Ольхасидела, прислонившись к дереву, жалкая, понурившаяся. Павка быстро отхлебнулпару раз, на Ольху и оттуда посматривал с сочувствием. Наконец снова оказалсявозле, предложил жизнерадостно:

– Золотоволоска, не плачь… Хошь, я покажу тебе своегострашилку?

Ольха на этот раз огрызнулась:

– Пошел прочь, дурак.

Снова застыла в своем безнадежном горе. Павка сходил ксвоим, принес ей утиную лапку, зажаренную в ароматных листьях, разогретую надкостром. Ольха отказалась. Павка сказал просяще:

– Ты такая печальная… Давай я все-таки покажу тебесвоего страшилку?

– Сгинь, – отрезала она.

Павка в самом деле сгинул к бурдюку, чьи бока усилиями Боянаи Окуня заметно опали, как у отелившейся коровы. Друзья что-то сипло пели насвоем языке. Ольха слышала только протяжный сильный рев, от которого мурашкибежали по коже. Русы песню ревели тоскливую, словно жизнь у них была совсемсобачья.

Солнце окрасило верхушки деревьев, когда Павка подошелснова. Вид был веселый.

– Сейчас подъедет Ингвар с остальными сонными курами.Да ты не убивайся уж так… Эх, ты как хошь, а я все-таки покажу тебе своегострашилку!

Ольха взорвалась от ярости и унижения:

– Если ты… если осмелишься… если только начнешьспускать портки, то я… я тебя разорву!

Челюсть Павки отвисла. Выпученными глазами смотрел надревлянскую княгиню, потом вдруг его румяное лицо залила густая краска. Онпролепетал смущенно:

– Боги… Что ты подумала?

Ольха сама растерялась, очень уж у руса вид был необычный.Павка торопливо шарил в карманах портков, суетился, приговаривал что-тонегодующе, наконец выудил нечто зеленое, как молодая лягушка, бросил ей, будтобоялся даже прикоснуться к ее руке.

В ее ладонях оказалась вырезанная из камня фигурка. Ольха немогла удержаться от улыбки. Зеленый камень, невиданный в ее краях, позволилпередать мельчайшие морщинки, а резал страшилку волхв-умелец долго и любовно.Человек это был или мелкий бог, но был он настолько ужасен, с такой широкойпастью, где можно пересчитать все зубы, достаточно острые, Ольха щупалапальцем, она ощутила отвращение, восторг и жалость одновременно.

– Кто это? – спросила она с неловкостью, неподнимая глаз.

Павка тоже не смотрел ей в лицо, все еще смущенный, а голосбыл нарочито небрежным:

– Мы его кличем страшилкой. Откуда-то из дальних странзавезли в Царьград. Ну а ромеев пограбили всласть, когда ходили мы походами вдалекие края, у берега Эвксинского бросали якоря… Может, это ихний бог, аможет, кто соседа изобразил.