Черная богиня - Константин Вронский

— Нет! Но один англичанин как-то раз приблудился к нам. Зим эдак двадцать назад. И я решил выучить его язык. Через четыре года я свободно заговорил на этом языке.

— А потом?

— Шесть месяцев не было дождя, — Домбоно недобро усмехнулся. — А потом как заладят ливни на три недели, и наши поля расцвели вновь.

— И это через четыре года! — в ужасе прошептал Савельев.

— Что такое четыре зимы? Мы думаем в иных масштабах, — жестко отрезал Домбоно. — Вы ведь тоже не вечны… Кстати, по-меройски вы объясняетесь вполне сносно.

— Хотя и изучал его много больше, чем четыре зимы, — пробормотал Савельев.

— Спрашивается, для чего? — жрец был безжалостен.

— Наверное, для того чтобы понравиться богу дождя, — покаянно развел руками Павел.

…Все жрецы-лекари Мерое были заняты день и ночь, невыносимый зной буквально разрушал людей. Воды в резервуарах становилось все меньше, она превращалась в источник болезней для всего населения — по краям чаш оставался красноватый осадок. Простонародье Мерое уже начинало болеть. Но далеко не всегда стремилось попасть в «больницу».

На всей растительности в садах прекрасного города, на сикиморах, окаймлявших улицы, лежала удушливая пыль. Зеленые изгороди из тамарисков и других растений походили на истонченные скелеты; даже в лучших частях города пешие люди поднимали густые облака пыли; если же по раскаленной дороге проезжала колесница или телега, за ними следовал такой громадный столб серой пыли, что люди закрывали рот и глаза. Город постепенно превращался в немую, безотрадную пустыню. Каждый дом походил на раскаленную печь, и даже купание не приносило прохлады. Зреющие финики на деревьях стали покрываться наростами. Зараза настигала все живое, и тревога Домбоно возрастала. Верховный жрец становился все более раздражительным и угрюмым. Нет, он ничего не имел против Савельева, но сейчас просто не мог отвечать ему иначе…

Больница Мерое оказалась широким каменным домом, примыкавшим к храмовым постройкам. Что, собственно, и неудивительно, ведь жрецы как раз и были лекарями. Вероятно, в Мерое жили очень здоровые люди, большинство палат пустовало, коридоры стонали от одиночества. Пара мероиток-сиделок, испугавшись, бросилась прочь, едва заметив Савельева.

— Да не очень сейчас все здоровы, — вздохнул Домбоно. — Но нас, жрецов, и нашу больницу боятся.

В большом помещении, в центре которого стоял пустой стол, их уже ждали остальные жрецы-лекари. Молча, враждебно глядели они на чужеземца. На них так же, как и на Домбоно, были длинные, расшитые золотом одеяния, а на головах остроконечные колпаки с вышитыми змейками — символами мудрости.

— Ничего себе, операционная! — почти восторженно воскликнул Савельев, вымучивая улыбку. — И вся команда скальпеля и зажима! Как и у нас! Когда появляется главврач, за тошнотворно-белыми халатами больного уже не видно, — он обернулся к Домбоно. — Считайте, что впечатлили меня. Только где же кандидат в больные?

— Появится, — в голосе Домбоно прозвучали жесткие нотки, — вы увидите, как мы оперируем. Все готово. Мы покажем, на что способны мероиты.

Дверь громко хлопнула. В проеме появилась деревянная кровать на колесиках. Под одеялом с вышивкой солярных мотивов лежало нагое тело — юная женщина, испуганно поглядывающая на незнакомого белокожего человека. Хорошенькое, совсем еще детское личико покрывала нездоровая желтизна.

— Мы будем вырезать из ее тела мешочек, что совершенно забился камнями… — голосом профессора в учебной аудитории оповестил Домбоно Павла. Савельев вздрогнул, чувствуя, как побежали по лицу капельки холодного пота. В глазах молоденькой женщины плескался дикий страх.

— Домбоно, вы же сошли с ума! Вы окончательно рехнулись, бесповоротно! Вы не можете ее оперировать!

— Сейчас вы все сами увидите, — решительно махнул рукой Домбоно. Кровать подкатили к широкому «операционному» столу. — Мерое — земля чудес…