Выйти замуж за дурака - Надежда Первухина

– Василиса, ты плачешь-то чего? – Иван неуклюже сграбастал меня за плечи, изображая таким образом непритворное участие. Не плачь, с маманей все будет хорошо…

– Дурак! – Я резко вырвалась из его объятий. Что б ты понимал! Как я теперь без Руфины обратно домой вернусь!

Иван спокойно поглядел на меня. Достал из кармана своих плисовых штанов большой платок (вроде даже чистый) и принялся утирать мне слезы.

– Спасибо, больше не надо, – поблагодарила его я. А он сказал ласково так:

– Василиса, ты туда не вернешься. И при этом его взгляд на мгновение стал острым как игла.

Вот тебе и дурак…

– Обрадовал, – только и сказала я. И тут кусты шиповника перед входом в беседку зашевелились.

– Вот вы где, – печально констатировала наше наличие Василиса Прекрасная. Она прошла в беседку и тяжело, поддерживая живот, опустилась на скамью. Поглядела на нас с тоской.

– Случилось чего? – спросил ее Ваня.

Василиса кивнула, кусая губки, чтоб не расплакаться. Да что это за царство – женщины тут без конца плачут!

– Уехал мой-то на подвиги, – выговорила наконец она.

Иван присвистнул:

– Ко Сея бить?

– Его самого. Ох, горе мое горькое! Судьба моя окаянная! Ни меча-то, ни булавы толком в руках не удержит, а все урвется в драку… Не боится, что ему буйну голову снесут, что меня вдовой беспритычной оставит, а деточку нашего нерожденного сиротинкой-безотцовщиной! – запричитала Василиса Прекрасная.

Я хотела было поддержать ее фразой о том, что у мужчин такая подлая психология и не стоит на них внимания обращать, но тут опять встрял Иван:

– На каком он коне-то поехал? – деловитым тоном осведомился дурачок у свояченицы. На гнедом али на сером с яблоками?

От такого внезапного вопроса Прекрасная даже плакать перестала.

– Вроде на гнедом, – припомнила, она, нахмурив прелестные густые бровки.

Иван махнул рукой:

– Тогда не печалуйся, родимая, далеко он не уедет. Гнедой второй день раскованный стоял, да и норов у него… Не царевичу с таким конем управляться. Этот конь чисто пес шкодливый да хитрый, свою выгоду знает. По городу-то он еще братку довезет, а возле Калинова моста обязательно сбросит и в конюшни вернется. Так что жди своего героя к вечеру да прикажи истопить баню: вернется царевич черней грязи черной. Сама, поди, знаешь, что у Калинова моста за болото непросыхающее.

Василиса Прекрасная с надеждой поглядела на моего официального супруга. Слезы на ее щеках высохли.

– Ох, спасибо тебе, Ванечка, что утешил! – улыбнулась она. А то я совсем отчаялась: и матушки нет, и мой неслух к черту на рога поскакал. Душа за всех изболелась… – Тут она поглядела на меня. Повезло тебе с муженьком, – блеснув ровными зубками, сказала Прекрасная Василиса. Так пойду я в свой терем, велю готовить обед парадный, ведь голодный мой-то явится, да и злой…

Она было приподнялась, но я ее остановила:

– Подожди, пожалуйста, Василиса. Я ведь тут у вас человек новый, многого не понимаю, мне растолковать многое нужно…

– Что ж тебе растолковать, сестрица милая? – Тезка глядела на меня с нетерпеливым вниманием.

– Ну, хотя бы… Хотя бы, что такое Альманах! Разве я могла предполагать, что эта фраза произведет такой ошеломительный эффект!

Василиса Прекрасная побледнела и схватилась за ворот своей сорочки так, что украшавшие его бисер и стеклярус брызгами сыпанули во все стороны. Иван вскочил и начал озираться, словно ожидал нападения на беседку каких-то неведомых врагов. Но все было тихо.

– Ох, – отдышалась тезка. Видно, смерти нашей ты хочешь безвременно, что про такие дела без опаски говоришь!

– Ничего не понимаю, – призналась я. Мне кошка, то есть Руфина, упомянула об этом Аль…

– Молчи! Не поминай лишний раз! – простонала Василиса.

– Так мне хоть знать надо, что это такое. Василиса помолчала пару минут, видимо собираясь с духом, потом сказала:

– Ванятка, родимый, походи вокруг беседки, погляди-посторожи, чтоб никто нашего разговору не подслушивал. А я уж растолкую жене твоей вещи тайные, чтоб она с незнания дел каких-нибудь не наворотила.

Иван кивнул и вышел из беседки патрулировать кусты, А мне показалось, что теплый ароматный весенний воздух вдруг сменился каким-то ледяным ветром, Словно дуло из какого-то гигантского погреба…

– Да воскреснет Бог и расточатся врази Его! – Прекрасная Василиса принялась, встав, закрещивать всю беседку. Яко исчезает дым, да исчезнут…

Ледяной ветер действительно исчез. Василиса дочитала молитву до конца и села вплотную ко мне. Лицо ее было бледно, а глаза горели каким-то странным огнем.

– Грешница я, сестрица названая, – сказала Прекрасная. За мои грехи и наказует меня Бог. Да только могла ли я тогда знать, что все так обернется!.. Молодая была, неразумная, а сейчас за неразумие свое расплачиваюсь. Ну, слушай по порядку повесть мою печальную. Без матери-то я рано осталась, отец еще молод был, вот и привел он в дом мачеху с двумя детьми:

Аленкой, моей ровесницей, и малым братцем Иванушкой. Иванушку того Аленка много позже в козлика обратила, да ты, верно, о сем знаешь…

– Да, слыхала.

– Так речь сейчас не о нем. Обо мне. Сильно мне Аленка докучала. Изорвет мои платья, в избе беспорядок устроит, скотину со двора сгонит, а отцу и мачехе докладывает, что будто это все я устроила. Мачеха меня колотить примется, отец поначалу заступался, а потом и перестал… Долго я так терпела, но и всякому терпению конец приходит. Решила я сбежать из дому и пойти в служанки хоть к Бабе Яге, хоть к чернокнижнику какому, лишь бы они меня своему колдовскому ремеслу выучили, и смогла бы я Аленке противустать. Дура я тогда была, не ведала, каково опасно колдовством владеть и какой это грех великий…

Сбежала я, долго скиталась по лесам, один раз в болото забрела, чуть не увязла. И когда уж по коленки я в трясине-то застыла, ни взад ни вперед двинуться не могу, смотрю, едет прямо сквозь деревья черный всадник на черном коне и глазами сверкает, как горящими угольями. Остановился он передо мной, глядит и молчит. А потом протянул мне копье длинное древком вперед. Я за древко ухватилась, он копье к себе рванул и махом меня из болота вытащил. Так и пошла я за ним, грязная вся да замызганная, за копье держась. Долго ли, коротко ли шла, а только привел меня всадник тот на большую поляну. На поляне стоит изба – костями человеческими стены подперты, на крыше черепа красуются опять же человечьи, и глаза у них белым огнем светятся, так и жгут. Тут всадник исчез, а на пороге избы появился человечек невысокий в колпаке остром, звездами украшенном. Поглядел на меня и обратился в избу, за дверь:

– Мадам, сэт импосибль! К нам опять есть появиться ле пти бель фам!

А из избы голос, глухой такой да сварливый, ему отвечает: