Чернокнижники - Александр Бушков

— Ну и переполох вы подняли, поручик, — без тени неудовольствия, скорее уж весело сказал бородатый человек лет сорока. — Вы и не представляете, что творится с самого верха и до самого низа. Разворошенный муравейник… — он стал серьезным. — Должен сказать, вы великолепно себя проявили, обнаружив этого гостя.

— Моей заслуги здесь, собственно, нет, — сказал поручик, тщательно подбирая слова. — Открытие сделал господин Хомяков, ваше превосходительство…

Бородатый был в штатском, в обычной серой визитке — но Савельева успели предупредить, что он имеет чин генерал-майора. Поручик себя чувствовал скованно и неловко: он впервые оказался лицом к лицу с членом Особого комитета, одним из своих высших начальников.

Но вот что любопытно… Бородатый не представился, однако он как две капли воды походил на крайне любимого и уважаемого в армейской среде живописца, известного многими полотнами на батальные темы. Возможно, сходство оказалось делом случая, и это совершенно другой человек. А может — тот же самый. Прочитав ту старую рукопись, Савельев понимал теперь, что членом Особого комитета может оказаться кто угодно. Человек, на которого никогда не подумают не только непосвященные, но и свои…

— Определенные заслуги у вас все же есть, — сказал бородатый. — Окажись на вашем месте формалист или кто-то черствый, доклад был бы совершенно другим. Никто не всполошился бы, и наш гостенек продолжал бы невозбранно разгуливать по Первопрестольной…

— И все же Хомяков…

— Я прекрасно понимаю, куда вы клоните, — хмыкнул бородатый. — У вас на лице написано, что вы горите желанием восстановить справедливость в отношении незаслуженно обиженного… Не беспокойтесь, все уже сделано. Господин Хомяков извлечен из мест, так сказать, ссылки, возвращен на прежнюю службу и даже повышен в чине — поскольку для новых работ создается целое отделение, которым будет заведовать опять-таки Хомяков. Для начальника отделения прежнего чина маловато — бюрократические установления-с. Вы что-то хотите спросить? Такой у вас вид…

Поручик решился:

— Мне хотелось бы знать: извинился ли господин Карелин перед человеком, которому он едва не сломал научную карьеру и жизнь?

Бородатый досадливо поморщился:

— Аркадий Петрович, по правде говоря, это не ваше дело… и не мое. Ученые мужи, знаете ли… У них свой, весьма своеобразный мир, образ мыслей, традиции… Извинился, не извинился… В любом случае господину Карелину сейчас крайне нелегко, он наверняка переживает не самые приятные минуты: то, что он публично назвал ошибкой и бредом, поставив на кон всю свою научную репутацию, оказалось истиной и реальностью… Так что будем к нему снисходительны. Тем более что он, какие бы ошибки ни совершил — все же крупнейший ученый в области физики времени, рядом с ним просто некого поставить… Ни я, ни вы к ученому миру не принадлежим, так что — богу богово, а кесарю кесарево… У Хомякова дела обстоят прекрасно, и хватит об этом… Поговорим немного о вас. Ваше имя, да будет вам известно, звучало на чрезвычайном заседании Комитета — и с самыми лучшими аттестациями. Два года никому не приходило в голову, что наши установки прекрасно подходят и для наблюдения за современностью — достаточно лишь отступить на минутку в былое. Инерция мышления, как выразился один из господ профессоров. Как-то изначально стало считаться: коли уж установки предназначены для наблюдения за былым и грядущим, это подразумевает немалую отдаленность наблюдаемых времен от нашего. И тут появляется обычный поручик…