Каста мимов - Саманта Шеннон

Всю жизнь отец держался отчужденно. Лишь в день ареста он вдруг проявил заботу, предложил приготовить завтрак, вспомнил мое детское прозвище. Тогда, в кофейне, он выглядел по-настоящему несчастным и буквально цеплялся за свою соседку. Но для того чтобы избежать обвинений в укрывательстве паранормала, ему придется публично отречься от меня. Отречься раз и навсегда.

Возненавидел ли он меня или винит в произошедшем Сайен?

От остального пространства комнаты кровать отделяла прозрачная занавеска. Слева у изголовья было окно с деревянными ставнями, выходившее в живописный дворик. За занавеской стояли «волшебный фонарь», генератор белого шума и проигрыватель в кожаном футляре – все это создавало нужную атмосферу для призрачных странствий. Книжная полка напротив двери была сплошь уставлена ворованными сувенирами и вечными «спутниками» моих путешествий: болеутоляющими, снотворным, адреналином.

Меня разбудило обострившееся шестое чувство. Сквозь пелену проступили очертания моей старой комнаты с алыми стенами и расписанным звездами потолком. Из полумрака на меня смотрел Джексон.

– Только поглядите. Солнце встало, странница нам на голову упала. – Он сидел в кресле, одетый в парчовую пижаму, и ухмылялся. – Мне всегда нравилась эта комната, – снова заговорил он после короткого молчания. – Тихо, уютно. Идеальная атмосфера для моей дорогой подельницы. Так, значит, тебя привел Альфред?

– Вроде того.

– Мудрейший человек. Сразу сообразил, что к чему.

– Не знаю, что он там сообразил.

С минуту мы изучали друг друга. За четыре года совместной работы мне ни разу не приходилось вот так сидеть и смотреть на босса. Белый Сборщик, Король Жезлов, сделавший меня своей единственной преемницей и даровавший безоговорочное уважение людей многим старше. Человек, забравший меня из дома и укрывший от вездесущего ока Сайена.

– Лучше поздно, чем никогда. – Джекс уселся поудобнее, закинув ногу на ногу. – Устроим запоздалый тет-а-тет. Мы с тобой слишком разные, Пейдж. Все время забываю, что тебе двадцать – пора, когда голову пьянит сладкая амброзия независимости. В твоем возрасте из близких у меня был только Альфред. Больше никого – ни главаря мимов, ни друзей, с кем можно поговорить по душам. Занятная ситуация, учитывая, что свою жизнь я начал под пристальным взором кумы.

– Ты рос беспризорником?

– Удивлена, лапушка? Моих родителей повесили, едва мне стукнуло четыре года. Думаю, они были людьми недалекими, иначе не попались бы так глупо. С их смертью я остался один-одинешенек, без гроша в кармане. Не мог позволить себе ни шмоток, ни качественных фантомов. Вот такие дела, дорогая подельница.

Кума учила меня воровать у невидцев. Работала вместе с двумя подручными, втроем они шефствовали над восемнадцатью побирушками. Все, что мне удавалось заработать, перекочевывало в карман кумовьям. Взамен меня изредка кормили. Я всегда мечтал поступить в университет, стать ученым, но эта троица откровенно потешалась над моими чаяниями. На пальцах объяснили, что в школу мне не попасть – ни сейчас, ни потом. Воровать часы и датапэды – вот мой удел. Образование – штука дорогая. И потом, я же паранормал, ничтожество. Однако в двенадцать лет у меня проснулся странный зуд. Зуд вот здесь. – Джексон коснулся руки, словно по-прежнему ощущал невыносимое покалывание.

Он не расставался с длинными рукавами. Правда, мне довелось увидеть спрятанные под ними шрамы – белые рубцы, испещрявшие кожу от запястья до локтя.

– Я чесался до крови. Чесался так, что ломал ногти. Царапал лицо, ноги, грудь. Кума живо спровадила меня на улицу клянчить, рассудив, что мои раны растопят сердца прохожих. Ее расчет оправдался – мне никогда столько не подавали, как в период чеса.

– Извращение какое-то, – буркнула я.

– Это Лондон, детка. – Джексон побарабанил пальцами по колену. – К тому моменту, когда мне исполнилось четырнадцать, ничего не переменилось, разве что мои преступления стали носить более серьезный характер. И все это – за кусок хлеба и глоток воды. Но меня сжигала лихорадка, жажда независимости, мести и… эфира. Будучи зрячим, я тогда не понимал природы своего дара. Мне казалось, что если сумею понять, то смогу сам зарабатывать на жизнь: предсказывать судьбу по руке или на картах, как балаганщики из Ковент-Гардена. К слову, даже они смеялись надо мной, – вспоминал Джекс с улыбкой, но мне было не до смеха. – В один прекрасный день я не выдержал. Сломался, как кукла, брошенная на мостовую. Стояла зима, было адски холодно. Я валялся на земле в Шестом Первой, рыдал и чесался до исступления. И никто мне не помог – ни паранормалы, ни невидцы. – Он говорил монотонно, словно рассказывал сказку на ночь. – Мне хотелось вопить во всю глотку, хотелось признаться миру в своей паранормальности. Хотелось умолять ДКО, чтобы забрали меня в Тауэр, в Бедлим, да хоть к черту в ад! Но вдруг какая-то женщина склонилась ко мне и прошептала: «Вырежи имя давно усопшего, дитя». Прошептала и исчезла.

– Кто это был? – насторожилась я.

– Та, кому я обязан по гроб жизни, лапушка. – Бледные глаза Джекса смотрели вдаль. – На моей памяти не было давно усопших – только те, кому я желал смерти, – поэтому мне пришлось преодолеть путь в четыре мили до монастырского кладбища. Прочесть имена на могилах я не мог – не знал грамоты, – но зато мог скопировать надписи. Правда, вырезать имя поначалу побоялся. Просто выбрал могилу, проколол себе палец и кровью вывел на руке буквы. Стоило дописать последнюю, как рядом со мной возник фантом. На кладбище я провел длинную, кошмарную ночь, чувствуя, как пляшут на надгробиях духи. А когда очнулся, зуд исчез.

В моем сознании возник расплывчатый образ: маленькая девчушка бредет по маковому полю, а после – слепящая лихорадочная боль при нападении полтергейста. Я была намного младше Джексона, когда мой дар проявился в полную силу, но не могла разгадать его природу до знакомства с боссом.

– Я вырезал имя духа на теле, и тот научил меня читать и писать. Затем мне удалось продать помощника за скромное вознаграждение, которого хватило, чтобы есть от пуза целый месяц, – вспоминал Джекс. – Я ненадолго вернулся к кумовьям – хотел обкатать свой дар, но в итоге мы распрощались.

– И они не устроили на тебя охоту?

– Охоту на них устроил я.

Мне оставалось лишь гадать, какой жуткой смертью умерли кумовья. Не зря Альфред упомянул о буйной фантазии друга.

– Обретя свободу, я занялся изучением паранормального. И выяснил свою истинную сущность. Сборщик.

Джексон внезапно поднялся и подошел к запрещенной картине Уотерхауса, изображавшей двух сводных братьев – Сон и Смерть, прикорнувших плечом к плечу на кровати.

– Своим рассказом я хочу донести до тебя, что все понимаю. Понимаю, каково это – бояться собственных сил. Служить сосудом для эфира. Не доверять самому себе. Добавь сюда неуемную тягу к независимости. Но я не кум, а главарь мимов, и довольно лояльный. Тебе платят за услуги. Дают кров. Все, что мне нужно, – повиновение. Согласись, такое желание типично для любого главаря.