ДНК Творца - Надежда Мамаева

– Только не говори, что новый папа, принявший сан лишь несколько месяцев назад…

– Тоже когда-то был моим любовником. Причем каким!.. К тому же, что бы ни твердили церковники простолюдинам, Рим – это большая постель, где под подушкой всегда будут лежать еретические книжки и любовные романы, – мечтательно протянула бесстыдница. – Вот увидишь, твой Матео после проникновенной проповеди будет просить извинения.

Я и свекор были столь увлечены беседой сестер, что не заметили, как слишком сильно прильнули к дверце, и она, не выдержав натиска, распахнулась, и мы вывалились в комнату под дружный женский визг (и мой в том числе).

Синьориты прошедшей эпохи голосили отчаянно и на одной ноте. Непрекращающаяся звуковая атака подтверждала, что Италия – родина оперного пения, а ее уроженки, даже не имея голоса, способны пищать без передыху долго и упорно. Я искренне сожалела, что наше появление было не столь эффектным, чтобы дамы лишились чувств от увиденного сразу же, и все же лелеяла в душе надежду: прооравшись, они грохнутся в обморок. А что? Благородные синьориты галантного века славились тем, что часто и прицельно пикировали в объятья кавалеров, закатив глазки.

Но то ли свекор не тянул на того, ради кого стоит затевать обморок, то ли сестрички попались покрепче нервами. Я же, закричавшая в первые мгновения от неожиданности, сейчас пребывала на четвереньках и пыталась выпутаться из платья, спрутом обвившего мою шею.

Когда из-под кровати показалась рука, в паутине и пыли, девицы взяли верхнее «си». А я испугалась за свои барабанные перепонки и стекла.

Из раскрытой ладони оборотня ударил пучок света, прицельно попав сначала в одну, потом в другую недооперных див. Прелестницы замерли в неловких позах, но звук их голоса, все еще гулявший по комнате, вызывал нестерпимое желание потрясти головой, чтобы из ушей вылетели остатки звука.

Тем временем в коридоре послышался топот. Кто-то явно спешил на вой этих двух сирен. Краем глаза заметила, как Адриано пытается вылезти из-под кровати, ухватившись обеими руками за ножки спального ложа. Судя по попыткам выбраться из мебельного капкана, залезть туда было куда проще. Свекор же больше напоминал барахольщика, зарывшегося в свои богатства с головой: он был в дамской шляпке, с которой, прямо у него перед носом, свисал чулок, ноги родственничка надежно спеленал подол платья. В остальном же – перемазанный грязью как черт, с подпалинами на лацканах, Дейминго отбивался от дамских туалетов с упорством монаха, атакованного работницами квартала красных фонарей с непристойными предложениями (в смысле тихо, но настойчиво).

Мне первой удалось выбраться из текстильного плена, и я рванула к дверям, пытаясь сообразить, что же делать? Под руку попался шлейф. Потянула на себя находку и поняла: весило сие произведение портняжного искусства чуть ли не двадцать килограммов. Решение пришло мгновенно.

Ухватившись поудобнее за подол, я по дуге запустила наряд не хуже, чем метатель молота свой спортивный снаряд. Юбка в полете раскрылась колоколом и раззявила кринолины, словно пасть. Жаль, что летело платье хорошо, но недолго, сдесантировав в лицо слуге (как раз тому самому, что привел гостью в комнату). Мужчина инстинктивно выставил руки, пытаясь уклониться от привиденистого туалета. Воспользовавшись тем, что все внимание визитера поглощено юбками, я, не целясь, подняла ногу как можно выше в импровизированном фуэте. По стону, донесшемуся из-под вороха ткани поняла – попала. Знать бы только еще куда.

– Отойди, мешаешь, – крик Адриано, голова которого показалась из-под кровати, и свою порцию заклинания стазиса получил уже прислужник.

Оборотень, отфыркиваясь и матерясь сквозь зубы, вылез из-под кровати наполовину, когда свекор, избавившись от дамского гардероба, подошел к мученику и, ухватившись за обе руки хранителя, выдернул его из-под ложа, как дедка приснопамятную репку.

Обозревая учиненный нами погром и три статуи (одна в позе скрюченного футболиста, стоящего в «стенке», которому мяч прилетел в самое оберегаемое место), оборотень выдохнул:

– Спасибо, конечно, что зафиксировала его на месте: заклинание стазиса действует только на относительно стабильный объект.

Он не договорил, но во взглядах обоих спутников читалось: они сочувствуют бедняге, в глазах которого застыла боль, понятная лишь мужчинам.

Адриано решил сменить тему разговора и излишне оптимистично заявил:

– Зато во всем случившемся есть один существенный плюс – мы теперь точно знаем, в какое время нас занесло.

Свекор скептически воззрился на говоруна.

– И в какое же?

– Это 1740 год. Именно тогда Бенедикт Четырнадцатый, он же Просперо Лоренцо Ламбертини, получил папский сан. К слову, его понтификат был примечателен укреплением церковной власти, подписанием ряда мирных договоров и расцветом просвещения. После смерти ему даже был поставлен памятник, причем не в Италии, а в Англии, с надписью: «Любимый папистами, уважаемый протестантами, клирик без хвастовства и алчности, князь без фаворитов, папа без непотов». А еще…

Адриано вещал минут десять, не меньше.

Его глаза блестели, рассказ был вдохновенен, и судя по всему, оборотень оседлал любимого конька истории. Увы, ни я, ни свекор не были настроены слушать пусть и весьма занятную, но все же лекцию об очередном наместнике Бога на земле.

– Понятно, что этот Бенедикт был хороший мужик, – решила осадить лектора. Пусть грубо, зато отрезвляюще.

Некстати припомнилось, что этот римский папа являлся и любовником одной из сестричек, ныне украшавших интерьер. Ну да это простительно тому, кто сумел предотвратить несколько войн, построить кучу университетов и академий, дать возможность обучения женщинам, обнародовать папскую буллу против порабощения коренных народов Америки и других стран, да и много чего другого. Ну должен же был быть у этого Бенедикта хоть один недостаток? Тем более такой очаровательный. Я еще раз глянула на вздернутый носик Джованины. А она была красавицей, даже по меркам двадцать первого века.