Макабр. Война на восходе - Мила Нокс

Йонва подвинул стопку к Кобзарю, держа в руках одну-единственную карту. Кобзарь, поджав губы, посмотрел на свою. Глаза его резко погрустнели. По лбу еще стекала струйка пота, но он даже не задумался о том, чтобы промокнуть ее кружевным платком.

— Что молчишь? Проглотил язык? Неужели наш известный философ в кои-то веки говорит меньше, чем сто тысяч слов в минуту?

Йонва поднял подбородок.

Кобзарь мог бы сказать что-нибудь в духе: «А ты, я вижу, за сотню лет научился шутить. Заключение пошло на пользу!» Но он молчал, уставившись на карту.

— Нужно уметь признавать поражение.

«Тебе это известно как никому другому», — также мог бы сказать Кобзарь, но не проронил ни слова.

Йонва взял наручники, сгреб свиток и передал девушке.

— Разверни.

Официантка развязала ленточку и развернула бумагу.

— Что там?

— Я… — девушка покраснела, — не умею читать.

Йонва поджал губы.

— Ка… кажется, это карта Трансильвании?

— Какое счастье, что хоть это ты прочесть смогла.

Девушка поджала губы.

— Какие города?

— Эм…

— Там должны быть обведены города.

— Ки… ки…

— Китила, Сигишоара и Брашов, — донесся голос Кобзаря.

— Я уж думал, ты и вправду язык проглотил.

Йонва выхватил карту из рук девушки, затолкал в складки белой одежды. Встал. Кобзарь встал тоже.

— Уметь проигрывать красиво — искусство. Кажется, тебе оно незнакомо…

Вдруг проходящий мимо конопатый мальчишка поскользнулся. Поднос с кружками выпал из его рук, девушка с криком отскочила и толкнула Йонву — слепой повалился на бочку, но Кобзарь вовремя перехватил его запястье и помог противнику удержаться на ногах.

— Не трожь меня, — прошипел Йонва, отдергивая руку и тыча игральной картой в Кобзаря. — Слышал? Никогда.

— Нет, чтобы сказать спасибо!

Йонва швырнул карту на отбитую колоду и отряхнул длинные одежды. Наступив босыми ногами на осколки стекла, он зашипел.

— Люди… — покачал он головой. — Единственное, в чем вы превзошли остальных, — глупость.

Йонва развернулся к девушке:

— Мне даже не нужно видеть, чтобы сказать правду: в том дальнем углу за моей спиной сидит отпрыск одного из видных домов Китилы. Юнец сбегает от отца в поисках приключений, бродит по таким вшивым местечкам, как это. И ты знаешь его правду, но хранишь в секрете. Знаешь почему?

Девушка густо покраснела.

— Ты стояла у меня за спиной. Всякий раз, как юнец проходил мимо, я слышал, как ты задерживаешь дыхание. Думаешь, он приходит сюда ради тебя, не так ли?

Девушка нервно сглотнула. Слова Йонвы звучали тихо и спокойно, но источали холод.

— Он никогда — слышишь? — никогда не будет твоим. Ты будешь обслуживать его, можешь отдаться ему, но никогда не станешь вровень с тем, чья булавка стоит дороже, чем твоя жизнь. Потому что ты — ничтожество. Вот они, люди, — мечтают о несбыточном, хотя даже не умеют читать!

Ты проведешь всю жизнь в этой забегаловке. Твои руки покроются цыпками, загрубеют, одежда провоняет пивом и куревом. Тебя будут лапать приставалы, и не всегда ты будешь говорить «нет». И однажды, когда ты превратишься в сморщенную старуху, к тебе придет Смерть.

Вот что тебя ждет. Не забывай. Ты всего-навсего… человек.

В глазах девушки заблестели слезы. Йонва перешагнул лужу расплеснутого пива и прошествовал к выходу. От стены отделилась фигура и неприметной тенью скользнула за ним вслед. Дверь распахнулась, Йонва вышел. Резкий порыв свежего воздуха всколыхнул пламя свечей.

Девушка еще стояла, комкая свой фартучек, и глядела на разыгранные карты. Верхняя карта — та, которую бросил Йонва перед уходом, лежала рубашкой вверх.

Это должен быть червовый туз.

Вдруг кто-то вскрикнул, совсем рядом. Девушка подняла голову, Кобзарь тоже. К ним шагали два амбала. По виду они больше походили не на людей, а на два замшелых булыжника. Один — метра два ростом, со сросшимися на переносице черными бровями. Булыга. Второй чуть ниже, но с такими же здоровенными кулачищами. На рябых щеках рыжела косматая борода. Все звали его Кишкой.

— Эй, ты! — пророкотал Булыга Кобзарю. — Я видал, чего ты учудил. Какого ты ставишь подножки этим… как их… разносчикам? Типа самый умный тут, да? А ну отвечай.

— Простите, дорогой. Кажется, вы меня с кем-то спутали, — заулыбался Кобзарь.

— Чего-о-о? — прорычал Булыга. — Эй, девка! Видала, он подножку подставил Конопатому, чтоб тот поднос грохнул? А? Ты че тут творишь, думаешь, все позволено? Дерзкий такой, да?

Брюнетка с испугом глянула на Кобзаря.

— Уверяю вас, вы ошибаетесь. Что ж, приятно было провести вечер. Пожалуй, мне пора!

— Погоди-ка, дружок… — прошепелявил Кишка. В его рту не хватало пары зубов. — Куда собрался?

— Дела, понимаете ли! Дела!

Кобзарь с улыбкой двинулся к двери. Булыга и Кишка шагнули следом. Весь зал замер и уставился на эту троицу, посетители, спускавшиеся и поднимавшиеся по лестнице, остановились и вытянули шеи.

— Не, вы поглядите, че он на себя напялил! — загоготал Булыга. — Эй, пернатый, откуда у тебя трусы с рюшками? Ты их у своей бабули стырил?

— Это панталоны, дорогой мой. — Кобзарь не удостоил амбала взглядом. — Их носили в семнадцатом веке. Мужчины. Генералы, принцы и даже короли.

Кишка и Булыга зашлись диким ржанием.

— Чего-о-о?

— Короли, ага! Не, парень, у нас в розовых трусах ходят другие… Знаешь кто? Эй, да ты не спеши. Давай с нами пивка!

— Извините, я сегодня на работе. Не пью!

— Не пье-е-ешь? — протянул Кишка. — Булыга, парниша-то реально странный.

Кобзарь вдруг споткнулся. Раздался странный тягучий звук. Его нога угодила в гармошку, стоявшую возле крайнего стола, за которым сидели два паренька. Парни время от времени развлекали посетителей «Веселой фляги» игрой на гармошке и флуере, а также пели.

Кобзаря осенило.

— Может, музыки?

Глашатай щелкнул пальцами, в воздухе сверкнула золотая монетка и упала прямо перед музыкантами.

— А вот я думаю, — насмешливо протянул Булыга, — как будут эти… как их? Панталоны, да, как они будут смотреться… вот тут? — И он указал на голову Кобзаря.

— Обычно люди их так не носят, — улыбнулся Глашатай. — Впрочем, если вы так хотите, могу дать примерить.

— Эй, а ну не шути так!

Музыканты тем временем взяли флуера и заиграли грустную «Миорицу» — балладу о бедном пастушке́, убитом двоими чабанами. Кобзарь надул губы.