Заговорщик - Александр Прозоров

Хлопоты заняли полный день и изрядную часть второго — но зато к моменту возвращения веселых холопов Андрей был готов сунуть голову в логово самого злобного колдуна. Они собрались в путь в канун Касьянова дня[12]— очень подходящей даты для задуманного князем деяния. В этот день многие православные предпочитают и вовсе из дому не выходить, дабы под проклятие какое-нибудь не попасть.

— Или ныне год не високосный? — попытался вспомнить Зверев.

В здешнем мире за датами и годами следили только священники в храмах, писари и подьячие, да и те счет от сотворения мира вели, а не от Рождества. Если добавить еще расхождение в начале года: здесь он начинался в сентябре, а не в январе, — попытка понять, в какой точке временной прямой он находится, превращалась для Андрея в изрядную головоломку.

— Если завтра бесовщина разгуляется, значит високосный, — наконец решил он. — Пахом, кабанчика у старосты забери, у него должен быть. Бердыши и щиты от греха прихватите, и подстилки на случай, если в лесу застрянем.

Дядька, кивнув, побежал в хлев и вскоре вернулся — с шевелящимся мешком и Пинетием.

— Я с тобой поеду, княже, — сообщил чуваш. — Как бы вы не заплутали.

— Ну, поехали, коли хлопот по хозяйству нет, — согласился Андрей. — Скажи мне, кстати, человече, уверен ли ты, что нет в лесу между реками еще деревень али хуторов? Неужели так-таки все люди до единого по берегам поселились?

— Мне такие неведомы, — ответил староста, глядя себе под ноги. — Пойду, мерина оседлаю.

Уже знакомой дорогой, не сворачивая к деревням и три раза переседлав скакунов, всадники добрались к молодоженам еще до обеда. Дабы второй раз не объедать небогатых Минара и Илемби, Андрей приказал рыбу и пиво прихватить с собой. Перекусив, холопы со скуки накололи чувашам изрядно дров и, по наущению Пахома, срубили ему жердяную пристройку для мерзнущей в загоне небольшой отары. Правда, по части сена хозяев изрядно объели — дюжина лошадей все-таки. Но трава — не такая уж большая ценность на частью заливных, частью и вовсе заболоченных здешних полях. Жрать бараны захотят — сами себе корм отроют. И спать гости устроились в доме, на полу — полатями молодые еще не обзавелись.

Староста до темноты так и не появился. Видно, без заводных отстал безнадежно.

Полынной мазью Андрей умастился еще до рассвета, тихо бормоча под нос заклинание от наведенной лихоманки:

— Из дверей пойду в двери, из ворот в ворота, под свет Ярилы, под дыхание Посвиста, под восточную сторону, к океан-морю. В океане-море стоит бык железный и медны рога, оловянны глаза. Ты, бык железный, медны рога, оловянны глаза, вынь из внука Сварогова внутренну порчу и верхову, подхвати из него, брось в океан-море, в белый мелкий жемчуг-песок, втопчи в печатную сажень, чтобы она не могла ни выйти, ни выплыть…

Ветку рябины с коричневыми тугими почками Зверев пристроил на плечо, словно алмазную подвеску, бурдюк с водой спрятал за пазуху ближе к сердцу, бурдючок с рыцарской кровью — на другую сторону, туесок с заговоренной землей прицепил к поясу.

— Ты как в поход сбираешься, княже, — не удержался Пахом. — Снадобья, зелья. Над бердышом, смотрю, нашептал чего-то. Может, скажешь, чего нам с ратными ждать?

— Надеюсь, что вам — ничего, — ответил Андрей. — Самолично разбираться стану. Но на всякий случай вы бердыши за спину закиньте, дабы не бежать, коли нужда возникнет. Ну, кажется, все. Давай с хозяевами прощаться. Пора.

Солнце еще только-только закрасило вершины розовым светом, когда шестерка воинов вылетела со двора и на отдохнувших скакунах стремительным галопом помчалась по узкому заснеженному ручью. Знакомый путь всегда короче. Выбравшись из ручья, Андрей пустил скакуна широким шагом, быстро промчался через озера, еще немного сократил шаг и у липы спешился уже с отдохнувшего, восстановившего дыхание коня — даже переседлываться не пришлось.

— Следы свежие, княже! — удивился Пахом. — Старые за ночь замело. Стало быть, до нас кто-то пройти успел. И не один.

— Вижу, — согласился Андрей. — У них тут просто тракт торговый, да и только.

Ведя скакуна в поводу, он пробрался сквозь крону, остановился в ожидании холопов, оглядываясь по сторонам и прислушиваясь.

Нет, никакой опасности здесь не ощущалось. Никто не следил за ним издалека, не сидел в засаде, не приготовил ловушки. Но кому и зачем понадобилось съезжаться сюда чуть не до рассвета?

— Пахом, наготове будьте.

Воины снова поднялись в седла, шагом двинулись дальше. Утоптанная тропинка покрутилась средь деревьев и…

Андрей вскинул руку, поднял глаза к небу, усмехнулся:

— Молодцы! Красиво закружили, не придерешься.

— Что сказываешь, княже?

— А ты не заметил, Пахом? Мы куда свернули? На юг. А небо сейчас где светлее? За спиной. Не иначе с лешаками тут кто-то дружит. Закружили, запутали. Но мы поступим проще…

Князь потянул повод, решительно свернул с тропы на девственный наст и стал решительно пробиваться под светлый край низких облаков. Десять саженей, двадцать. Сто…

Морок отпустил так быстро, что он и не заметил этого момента. Лес закончился, впереди открылось тростниковое поле. Тропа, с которой они ушли, тянулась всего в нескольких шагах правее. Путники выбрались на зимник, поскакали рысью — как кони вдруг захрипели и закружились, стали пятиться, не слушаясь плетей и шпор. В душе, как и в прошлый раз, возникло желание отложить визит до другого раза, развернуться и отправиться по другим, более важным делам.

— Они как волка чуют, княже! — крикнул кто-то из слуг. — Может, другой стороной проедем? Как бы беды не вышло.

— Это же лошади, скотина безмозглая, — покачал головой Андрей. — Это им пустоты бояться можно. Мы же люди, нам положено без страха к неведомому идти, даже если не хочется. Прими коней, коли так.

Князь спешился, перекинул бердыш из-за спины в руку и упрямо двинулся по тропинке дальше. Холопы, притихнув, похрустывали снегом позади.

Нежелание идти нарастало, за считанные сажени превратившись в неизъяснимый, неодолимый ужас перед бесконечной снежной целиной впереди и грозными бессмертными деревьями на холме. Андрей понял, что его люди вот-вот побегут обратно, перехватил бердыш за низ ратовища и решительно провел по насту глубокую черту:

— Я, внук Сварогов, Триглавой рожден, Велесом вскормлен, Похвистом принесен. Нет для меня в землях отчих ни лесов неодолимых, ни глубин, ни вод темных. А есть враг смертный, от черных трав, от гнилого мяса, от болотного гноя. Дай мне, Сварог могучий, от смертного ворога тын железный, забор булатный, от востока и до запада, от севера и до моря, оттоле и до небес; и огради меня от колдуна и от колдуницы, от ведуна и от ведуницы, от чернеца и от черницы, от вдовы и от вдовицы, от черного, от белого, от русого, от двоезубого и от троезубого, от одноглазого и от красноглазого, от косого, от слепого, от всякого моего ворога и супостата по всякий час, по всякий день, по утру рано, по вечеру поздно, в младе месяце, в полноте и в ущербе, на век, в перекрой, в час, получас, и во веки веков. Аминь.