Саинтэ. Единственная для дракона - Наталья Ручей

Не похоже. Не уворачивался, терпел удары плети. Нет, то, что не ударил папу – это хорошо, я бы ему не простила, но… И вдруг я поняла. Я поняла, почему Аодх не сопротивлялся.

– Из-за меня?

– Да, он хитрый.

И вот я знаю, что не время и у меня не то состояние, чтобы радоваться, а губы сами расползаются в улыбке.

– Ну, что, нести пузатого?

– Он не пузатый, – возмущаюсь с еще большей улыбкой и прошу со смехом: – Неси!

– Сначала ты, – отец поднялся вместе со мной, отнес в пещеру, где воскресил почти уснувший огонь. Уложил меня на спину возле него, подвинул поближе корзинку с провизией и только после моих уверений, что со мной все в порядке и спина почти не болит, ушел за драконом.

Я видела, как он недовольно обвел глазами наше убежище, но сдержался, ничего не сказал. Он знал о пунктиках испытания в отличие от меня. И вообще, некоторые корри живут на улице, а здесь какие – никакие, а стены, так что хотя бы моральная подготовка к таким условиям у меня есть, три дня продержусь, поставлю на ноги дракона и…

И что?

И не хочу сейчас об этом думать.

Вот когда встанет на ноги, расправит сильные крылья, когда снова мне бесшабашно улыбнется…

С улицы послышался такой дикий вой, что я бы в ужасе подскочила, если бы могла приподняться. А так лежала, смотрела в темный потолок и только и сумела, что ментально позвать папу.

«Я рядом», – отозвался он.

Вой усилился, теперь казалось, что чудовище подбирается к пещере. А отец… если он не успеет?

Не могу подвести его и Аодха!

Я нащупала в корзинке ананас, приготовившись оказать достойное сопротивление, когда в пещеру кто-то шагнул, заслоняя собой свет.

– Это я, Доди, – сказал отец, приближаясь вместе с огромной ношей.

Картина выглядела забавно – молодой мужчина тащит необъятного дракона, и я бы не преминула пошутить на этот счет, но дракон, мотнув мордой, начал вырываться, стонать, а потом взревел так отчаянно, что ананас, растерявшись, выпал из моих рук.

Но когда отец уложил дракона рядом со мной, тот перестал сопротивляться, притих и только тяжело дышал мне в шею. Я провела рукой по сине-фиолетовой чешуе, и дыхание дракона выровнялось.

– Максимум три дня, Доди, – напомнил отец.

А я промолчала, потому что легал ясно, никуда я не уйду, пока дракон не поправится. И пусть только он попробует этого не сделать! Когда я в гневе, во мне очень мало остается от мамы. Вот и сейчас я чувствую, что меня буквально распирает от каких-то странных, новых ощущений. Лежу в пещере, двигаться не могу, а сердце рвется, просит выбежать под солнечные лучи, размять крылья и летать, летать, летать…

– Дочь… – отец шагнул ко мне, и тут же дракон беспокойно заворочался, захрипел.

Отец сделал шаг назад, и я поняла, что он имел в виду, говоря, что Аодх не потерпит рядом со мной никого. Неосознанно он будет метаться, выть, тем самым мешая себе вернуться в этот мир, но чужого присутствия не допустит.

– Дочь, – повторил отец, и по его глазам, вновь ставшими почти прозрачными, было ясно: то, что он сейчас скажет – очень важно, но неприятно.

Хотелось попросить его скорее говорить и помолчать подольше, хотелось убежать, закрыть руками уши, хотелось спрятаться, хотелось подбежать к нему.

– Да, папа? – подтолкнула я.

И я была готова ко всему. К тому, что ноги я почувствую в лучшем случае лет через двести, к тому, что у дракона ни единого шанса вырваться, а это так, притворство, жалкие попытки. Вот только оказалась не подготовленной к тому, что мне сказал отец.

– У тебя начали расти крылья, Доди.

От этих новостей вдруг нестерпимо зачесался лоб, но когда я попыталась его успокоить, уколола палец. Выход нашла – поцарапала лоб ногтем, и все нормально, все хорошо, зуд отступил, вот только вопрос: за что и как пострадал палец?!

– Это чешуя, Доди.

Чешуя?!

У меня?!

На лбу?!

Как у рыбы?!

– Ты становишься драконом.

А, ну тогда все ясно. Это в корне меняет дело, и я вовсе не в шоке.

Любопытно, подумалось мимоходом, а все драконы умеют летать? Потому что я даже лежа на полу почему-то куда-то падаю.