Вороньи сказы. Книга первая - Юлия Деулина

глядеть, да на змей вокруг, да на Степь. Чорт к нему шагает, чтоб приластиться, а он клинком от него отмахивается, гадов ногами топчет. Явился ему Гадючий Князь и спрашивает: «Что случилось с тобой, Чёрный Змей? От чего чорта своего пугаешь, от чего змей моих топчешь?» А Змей его увидел – и вовсе обомлел. Не может слова сказать, такой страх, такая ненависть его схватила. Бросился он прочь из Степи. Всё, что любил, за спиной оставил. Поэтому и воет по нём Айкутэ.

Тут опять вой чортий. Да будто ближе. Словно Айкутэ про себя услышал да скорее к нам бежит. Мы с Горицветой привстали аж, а Оюнэ нам рукой машет, мол, сидите вы. Говорит:

– О-о, вы не бойтесь. Если Айкутэ встретите, чтоб не сожрал, вы ему про хозяина напомните. Так и спросите: Айкутэ, Айкутэ, а где хозяин твой любимый? Чорт плакать начнёт слезами горькими и завывать. Тогда и убежите от него…

– Что же дальше было? – спрашиваю. Жуть как интересно, что со Змеем сталось!

– Это мне бабка сказывала. Бежал Змей, и день, и два, и десять, пока не упал без сил. Глядит, а кругом не Степь уже, земли хоёрские, – это она про Рувию. – Лежит, ждёт, когда его охотник какой-нибудь заколет. Горько стало Змею, что на чорте своём не поскачет больше, что змей не приласкает, любимую не увидит, вот думал помереть. Как раз мимо шла невеста Светлова. Взмолился Змей: «Светлоликая, попроси ты Светла, пусть сожжёт меня! Нет у меня дома нечистого теперь, а в человечий не возьмёт никто». Интересно невесте стало, спросила она, от чего же так. Послушала Змееву историю да говорит: «Хотел бы Светл-батюшка тебя сжечь, лежал бы ты пеплом да золой. Не знаю, как у вас, у нечисти, а у людей принято горемыку приютить, а не побивать. Идём со мной, дам тебе кров, покуда не решишь, как быть». Удивился Змей, но пошёл. Невесту ту Лаской звали. Привела его к себе, а у неё дом кошек полон, птицы на крыше сидят, вокруг сад цветёт прекрасный, плоды да ягоды, люди к ней ходят за исцелением. Зашипели на Змея кошки, так она их пригладила, закричали на Змея птицы, так она им зерна кинула, а люди спросили, что за парень, так она улыбнулась да говорит: «Тёмн его проклял, а я приютила». Так и стал Змей жить у Ласки. Ничего у него не просила, молоком поила, сказы сказывала, чтоб повеселить. Не знал Змей, чем за добро такое отплатить, решил охранять Ласку, как Князя Гадючьего охранял, а заодно и людей, что к ней ходили. Потому что пуще всего радовалась она, когда людям хорошо было, а горше всего плакала, когда помирал человек. Пожалуется кто на нечисть, а Змей уже её прочь гонит, из лесов, из болот, с полей. Даже охотники не нужны стали, Змей и денег никаких не брал, а работу делал хорошо. Вот и пришли охотники глянуть, что же в тех краях стряслось, от чего их на помощь не зовут. Увидали Змея, нечисть тут же в нём почуяли. Мечи золотые достали, кинулись на него. Мог бы Змей их всех погубить, о-о-о, такой он был сильный, да подумал, как Ласке горько станет, опустил клинок, говорит: «Я людей не трогал, крови не пил, Светла не гневил… Ласку любил!» Не послушали охотники и зарубили Змея!

Мы с Горицветой аж глаза выпучили от такой-то несправедливости, Горицвета ещё и ложку уронила. Смотрим на Оюнэ, ждём, когда Ласка придёт, любимого исцелит, а она нам заместо того:

– А там, где кровь Змеева пролилась, отравило всю землю, ничего там не росло, всё умерло. Пришла туда Ласка потом, оплакала Змея, и зацвел на этом месте один единственный цветок, Уйлахомгой. Место это где-то в Пристепском вашем княжестве, Змеиное поле зовётся. Роса с того цветка любой яд вылечит, любого исцелит. А показывается Уйлахомгой лишь тем, кто людей по делам, не по облику судит.

– Так он всё, умер что ли? – Горицвета так говорит, будто её любимый сгинул, слёзы в глазах.

– Умер-умер, – а Оюнэ ей в ответ так, будто это в успокоение слова. И улыбается.

Зашалели мы с такого сказа, но потом ещё сказы слушали, поняли, что у холов всегда в сказах помирает кто-то: то змея укусит, то нойоновы люди изрубят, то чорт съест, то Тёмн заберёт.

Нелёгкая в Степи жизнь, видать.

Как рийнский купец нашёл душу в янтаре

Хоть и спешила Горицвета, а всё ж мы с нею долго по Степи проходили. И сложился у нас обычай такой – сказы друг дружке перед сном сказывать. Да чем страшнее, тем лучше. Я уж не знаю, от чего такое, и так жути вокруг полно, а сами – невесты Тёмновы. Про то, что Тёмн с невестами своими делает, такие истории жуткие, что только подумаешь, а уже будто темна-навь тебя коснулась. Но всё же рассказывали, и в хольских становищах, и когда вдвоём лишь на ночь останавливались. Холы, кстати, истории эти сами с удовольствием слушали, даже те, которые не понимали, про что говорим. А Горицвета ещё так рассказывать умеет – и на разные голоса, и где надо приостановится, голос понизит, а в другом месте как выкрикнет! Понимаешь, не понимаешь, а заслушаешься!

Как-то мы с нею не нашли себе до темноты становища. В одно соваться поостереглись, завидали, как туда воины возвращаются разгорячённые, с набега какого, видать, ну и решили – ничего, лучше в степи поспим. Они нас тоже видали, искали потом, но мы им глаза отвели. Может, дурного ничего не хотели, а всё-таки опасливо как-то девицам среди мужчин незнакомых. Вот и сели мы на ночь в степи, под валунами какими-то пристроились. Накидано их тут, будто прополз кто под землёй да нутро её всё вывернул. И на всех – змеи да хольские слова. Так поняли, что на капище Гадючьего Князя сидим. Ну а чего поделаешь, огонь уже развели, да и не чинили мы зла ни змеям, ни Князю, решили остаться. Поклонились на всякий случай, как у холов заведено, попросили приюта на ночь. Князю, кланяться, конечно, Светл не велел, ну так мы не как к богу, мы как к хозяину дома. Так вот всё это обсудили, стоянку нашу кругом защитным обвели, расстелили одеяла, воду на огонь поставили и сели сказы сказывать.

Я Горицвете рассказала историю, что мне бабка Василёна про Гадючьего Князя сказывала.