Молот ведьм - Яцек Пекара

– Я пришла поблагодарить тебя, Мордимер, – Рита встала на пороге, а в голосе ее я отчетливо различил страстную нотку. – Ты все же спас мне жизнь.

Я отступил в комнату и пригласил гостью войти, после закрыл дверь и предложил сесть на софу. Рита была действительно красива, алое же платье эту красоту удачно подчеркивало.

Что ж, насколько я знал своих братьев-инквизиторов, алый вскоре станет в Биарритце модным цветом. И всему виной – похоть и жажда женщины испытать новые чувства, женщины, полагавшей, будто талант, красота и слава ставят ее выше остальных смертных. Но, может, было это правдой? К тому же, если бы Рита спасла осужденного, не скоро узнали бы, что в Биарритце действует адепт темного искусства.

Да-да, всемогущий Господь в силах перековать зло в добро и заставить даже подлейшее существо служить Его целям.

– Кто знает? – ответил я. – Быть может, на тебя бы и не обрушилась…

– Налей вина, пожалуйста, – прервала она меня. – Мы ведь оба знаем, что бы случилось.

Я взял стройный хрустальный бокал и наполнил его. Подал.

Она попробовала и усмехнулась:

– Люблю сладкие вина. А ты?

– Я пил слишком много плохих, чтобы критиковать те, которые хранятся в погребах знати.

– Может, оно покажется слаще, если выпьешь из моих уст?

Я склонился над ней. Губы ее были мягкими и влажными, а волосы пахли тяжелыми духами, словно она была окутана дымом восточных благовоний. Почувствовал ее ладонь на затылке. Она притянула меня поближе, и мы оба упали на софу. Я сильно обнял ее и, целуя, дотронулся рукой до ее груди. Рита придержала мою руку.

– Только не разочаруйся, Мордимер, – прошептала мне прямо в губы. – То, что ты видел, – лишь маленькие женские хитрости. Простая видимость.

– Знаю. Но какое значение это имеет при твоей необычайной красоте?

Я целовал ее в губы и шею, губы мои добрались до выреза платья, а руки в это время распускали корсет. Она дышала тяжело, ногти левой руки воткнула мне в затылок, а правой управлялась с пряжкой пояса. Наконец я содрал с нее платье. Теперь я не удивлялся, что она набивает лиф: груди ее были всего лишь розовыми торчащими сосками.

– Любимая, – сказал, поднимаясь. – Жаль, но я не могу…

– Что случилось? Как – не можешь? Мордимер, но я ведь чувствую, что можешь – и можешь куда как хорошо, – засмеялась она и наклонилась, чтобы снова увлечь меня на софу.

– Твои груди, малышка, – покачал я головой. – Ты права, что набиваешь корсет, поскольку мужчины любят пышные формы. Но когда я с тобой голой, такое ощущение, что я тискаю мальчика. От одной этой мысли тянет блевать.

Минуту она смотрела, будто не понимала, о чем говорю, потом все же поняла – и лицо ее запылало. Скривилась, лицо застыло в гримасе чистой ненависти.

– Я этого не забуду, – прошипела и так резко натянула платье, что с громким треском лопнул рукав. – Ты, ты… – она не смогла найти подходящего слова.

– Да иди уже, – махнул я рукою и скривился, услышав грохот захлопнувшейся двери.

Из-за портьеры выскользнул Педро Златоуст. Усмехнулся радостно.

– Превосходная сцена, мастер Мордимер. Но скажите, будьте добры, зачем вы это сделали? Вы ведь знаете, мое уважение к вам настолько велико, что я и так написал бы, что бы вы ни пожелали…

– Педро, – прервал я его. – Ты ведь художник. Мастер. И должен знать, что ложь рано или поздно становится явной. А ты напишешь издевательскую песенку, которая будет правдой от первого до последнего слова. Разве это не забавно, что простой инквизитор отринул ласки величайшей певицы мира, поскольку у той были махонькие сиськи? Ты видел это собственными глазами и засвидетельствуешь это своим талантом и своей честью…

– Величайшей? – скривился Педро. – Готов поспорить, мастер: вскоре люди будут помнить не о ее пении, а лишь о том, что инквизитор вышвырнул ее из постели. Готов также поручиться, что Рита Златовласая будет теперь частенько называться Рита Безгрудая.

– Уважаю свободу певца, – со вздохом сказал я. – И буду последним, кому достанет дерзости ограничивать творческий порыв великого поэта.