Выбрать волю - Мария Берестова

Опыт устроения свиданий у грозного владыки Ньона, признаться, отсутствовал напрочь.

Первую супругу ему подобрал отец, период ухаживаний совершенно отсутствовал, а отношения после свадьбы свелись к постельным встречам. Более того, первые годы брака Грэхард и вообще почти не видел супругу: сам он находился в разъездах за границей, она жила в Цитадели, встречались они раз в пару лет. Она была ему совершенно чужим незнакомым человеком, и после воцарения он довольно пренебрежительно относился к супружеским обязанностям, из-за чего наследника в этом браке так и не родилось.

Говорить же о рабынях или временных любовницах было и вовсе глупо — с чего бы ему водить их на свидания? Всегда найдётся женщина, которая рада будет угодить принцу, а тем паче и самому властителю, без всяких там ухаживаний с его стороны.

Так что единственным более или менее соответствующим опытом такого рода у Грэхарда, собственно, были его встречи с Эсной — и, поскольку обе они происходили в саду, он сделал логичный вывод, что вести её на свидание нужно именно в такое место.

Цитадель, пусть и не баловала взгляд зелёными пространствами, могла предоставить целых три сада на выбор. Но в первый часто выходили гулять члены семьи, во второй вообще могли заявиться советники и министры, так что, по факту, оставался лишь один вариант — самый маленький, но самый тихий сад, разбитый на крыше Верхнего дворца.

Обычно повелители Ньона не водили своих жён в Верхний дворец, но связано это было скорее с нежеланием сталкиваться с женскими сценами: именно в Верхнем запирались женщины, взятые в качестве военных трофеев. Однако Грэхарду тут опасаться было нечего, пленниц он на данный момент не держал, поэтому не нашлось каких-то серьёзных причин отказываться от столь заманчивого места свиданий.

Надо признать, что выбор оказался весьма удачным. Эсна с любопытством оглядывалась и находила сад очаровательным.

Поскольку каждый ярус крепости находился выше предыдущего, а Верхний дворец был ещё и расположен на выпирающем вверх уступе, то вид с его крыши открывался захватывающий. С одной стороны сияло бликами утреннего солнца волнующееся море — его волны бились о подножье крепости, внешний вал которой выходил на береговой утёс. Невдалеке виднелся порт, ощетинившийся голыми мачтами. Даже можно было разглядеть, как под ветром бьётся о реи такелаж, и Эсне почти казалось, что она слышит знакомый звук — из отцовской усадьбы порт тоже просматривался.

В море уже виднелось несколько парусов; летали чайки, и их крики были отчётливо слышны, как и рокот разбивающихся об утёс волн. Тёплые блики восходящего солнца отражались от волн, вставая сияющем маревом на водой.

Если же немного повернуть голову, то взгляду открывалась просыпающаяся столица. Прямая, как стрела, главная улица вела от Цитадели мимо порта к району княжеских прибрежных усадеб. В волнении Эсна даже привстала на цыпочки — ей казалось, что она сможет разглядеть отсюда отчий дом. Но промышленные строения верфи и мрачные особняки купеческого квартала закрывали обзор, и можно было лишь угадывать, что где-то там, за ними, находится родная сердцу усадьба.

Зато главный храм Небесного был как на ладони. У Эсны дыхание перехватило от восхищения; с площади, от подножья, храм было разглядеть не так просто. Отсюда же все его архитектурные красоты, пусть и издалека, без деталей отделки, открывали себя во всей полноте. Пирамидальное здание, украшенное летящими к небу стрелами шпилей, поражало воображение, возвышаясь над всем, что было вокруг него. По раннему времени площадь была пуста; лишь бродяга-блаженный сидел на ступенях храма, встречая рассвет.

Вдруг Эсне пришла в голову мысль, от которой она рассмеялась.

Всё это время Грэхард завороженно следил за выражением её лица, с которым она разглядывала привычную для него картину. Он словно сам впервые видел всё то, что открывалось его взору каждый день и к чему он привык настолько, что разучился видеть в этом красоту. Наблюдая за Эсной, чья мимика красноречиво отражала её восхищение, он не мог бы определить, что кажется ему в этот момент прекраснее: её лицо или та картина, которая ложится на это лицо отпечатком восхищения.

— Что насмешило тебя, солнечная? — с улыбкой спросил он, разглядывая город так, словно никогда не видел его раньше.

— Я подумала, грозный повелитель, — повернулась она к нему, и та восхищённая радость, с которой она только что смотрела на открывавшийся ей вид, теперь полностью сосредоточилась на нём, словно это он вызвал в ней все эти яркие чувства, — что вам ведь отсюда видно почти всё, что происходит в городе, — она снова рассмеялась. — Здесь же всё как на ладони! Ничего не утаить!

Он жадно упивался этой обращённой к нему радостью. Отводить от неё глаза не хотелось, но он всё-таки сделал это, чтобы показать ей на Восточную башню внешнего контура: