Леди и война. Пепел моего сердца - Карина Демина

Ллойд правильно сделал, убрав Изольду с острова. Зачистка — дело грязное. Сержант хотел ему сказать, но передумал. В последнее время говорить было сложно.

И все сложно.

Он выполнял свои обязанности, потому что понимал, что если и здесь отступит, то совсем потеряется в снах. Там хорошо.

Мирно.

И кошка, придремавшая на коленях, слушает Сержанта внимательно. Его как-то никто и никогда не слушал. Разве что брат, еще когда сохранял остатки разума. А потом вот… лишь бы выжить. У кошки были длинные усы и пушистый хвост, искры с которого обжигали Сержанта, что было частью игры.

Иногда она выпускала когти, тогда Сержант просыпался.

Кажется.

Сейчас он точно не спал.

— Биссот?

Сержант кивнул.

— Кто ее забрал?

— Хаот. Маг, — чтобы произнести два слова потребовалось сделать над собой усилие.

— Магистр, — поправил Юго. — Из высших. Не-мертвый.

— Хаот… — Ллойд запрокинул голову, разглядывая птиц, словно по их полету пытаясь предугадать будущее. — Значит, все-таки не устояли перед искушением. Вот засранцы. Тем хуже для них.

Птицы орали. Гадили. И Ллойд переключил внимание на Сержанта. Знакомый взгляд. Препарирующий. Также смотрел старший Дохерти перед тем, как отдать очередной приказ, не подчиниться которому не выйдет.

— Спокойно. С тобой мы позже разберемся, если захочешь, конечно, — Ллойд переключил внимание на Юго. — И с тобой тоже. Насколько сильно ты ненавидишь Хаот?

— Достаточно сильно, чтобы помогать вам.

— Хорошо.

На этом разговор был закончен. Пока. Сержант не сомневался, что Ллойд не отступится, не выяснив мельчайшие детали произошедшего. И хорошо, если удовлетворится словами. Сержанту не хотелось бы пускать Ллойда в голову.

Там жила кошка.

Еще напугает.

С Ллойдом прибыло всего дюжина, но этого хватит.

— Палаш? Меч? Шпага? Топор?

Сержант пожал плечами: ему все равно. Хотя, конечно, шпагу он не любил, а топор чересчур громоздкое, грязное оружие. Протянутый же Ллойдом меч довольно удобен.

Сойдет.

Юго отказался. Он привык убивать по-своему, и Ллойд не стал мешать. Но глаз с чужака не спускал. А тому повышенное внимание было безразлично. Он рисовал на тонком полотне снега план крепости, объясняя, как и где стоят патрули. Сколько людей в гарнизоне. Где могут и будут прятаться.

Ллойд соглашался.

Их возвращения не ждали. И растерялись, а когда спохватились, стало поздно. Старая крепость, пережившая немало осад, сдалась. Она устала от людей с их бесконечными войнами и с радостью приняла тишину.

Убивать Сержанту нравилось.

Всегда.

Наверное, волна изменила его тоже, не настолько, чтобы отправить на крест, но достаточно, чтобы отделить от людей окончательно. Впрочем, и среди них попадались те, кто получал удовольствие от чужой смерти, но они тоже были другими. Жертв выбирали слабых. Мучили. Затягивали агонию. И с точки зрения Сержанта это было лишено смысла.

Сперва его радость была похожей, хмельной, диковатой и слабо поддавалась контролю.

Это пугало прочих.

И Сержант научился радость скрывать.

С годами она поблекла, и убийство другого существа стало тем, чем являлось для остальных наемников — неотъемлемой частью работы. Но сейчас все вернулось.

Ярче.

Полнее.

Он слышал, как трещит кожа и мышцы, как с хрустом ломается кость, столкнувшись со сталью. Как скрежещет броня, не выдерживая удара. У металла множество голосов. У человеческого тела и того больше. Клинок входит в печень с мягким всхлипом. И с похожим, но все-таки иным звуком рубит кишечник. В легких воздух. А сердце под защитой грудины прячется…

Много всего.

Интересно.

Будет о чем кошке рассказать. Но вряд ли она одобрит… или все-таки? Кошка Сержанта понимает лучше, чем люди.

А люди закончились. И Сержант вернул меч Ллойду. Наверное, мог бы отказаться, но… что-то подсказывало, что лучше, если оружие будет находиться отдельно от Сержанта.

— Если я влезу, приступы станут чаще, — сказал Ллойд, протягивая обрывок ткани. — Подумай.

— Блок. На подчинение. Снимешь? — теперь и говорилось легче.

Сержант знал, что это — ненадолго.

Тела стаскивали во двор. Снежило. И весна скоро… по весне дороги развозит, а потом подсыхают, и наступает время войны. На век Сержанта хватит людей, которых можно невозбранно убивать.

— Позволишь?

Сейчас — да.

Сержант достаточно пьян, чтобы пустить к себе в голову. Кошка все равно спрячется, а блок, если он есть, надо убирать. Да, вероятно, станет хуже, но… это его выбор.

И его решение.

— Твое, твое. Закрой глаза. Расслабься. Возможно, будет неприятно.

Холодно. И мерзко. Душно становится, но задохнуться не позволяют. Ллойд скользит по краю, но не дает себе труда скрыть свое присутствие. И не спешит.

Он аккуратен, как полевой хирург.

И столь же беспощаден.

Но все-таки уходит, позволяя дышать самому.

— Одномерная привязка. Ничего сложного.

— Снимешь?

— Позже.

— Сейчас.

— Биссот, ты не в том положении, чтобы требовать что-то от меня. Я вообще не обязан возиться с тобой.

Ллойд присел на старую бочку. Новые, дубовые, перетянутые обручами, вкатывали во двор.

— Но я сниму блок, потому что тебе не имели права его ставить. Вот только твое нынешнее состояние… пойми, мне не нужен на корабле неадекват. Или в дороге. Поэтому потерпи, пока дойдем.

Следом за бочками втаскивали и мешки с солью. Рубили головы прямо во дворе, не слишком аккуратно, но старательно. Складывали в бочки. Засыпали солью, хотя на морозе за неделю и так не попортились бы. Кормак получит свой подарок.

Дорога поднималась в горы. И острые вершины их, вспоровшие низкое небо, виделись Тиссе шипами на хребте древнего зверя, столь огромного, что однажды собственный вес утомил его. Зверь уснул, порос мхом, низким кустарником и огненным вьюнком, чьи алые плети проступали сквозь снежную белизну. На гроздья темно-синих ягод, дозревших на морозе, слетались птицы. Они столь редко видели людей, что не боялись, и Тисса, пожалуй, могла бы поймать вон ту синицу… или даже снегиря.

Никогда прежде она не видела снегирей столь близко.

— Уже скоро, — Урфин привстал на стременах, разглядывая каменную ленту дороги. Она выглядела старой и… целой. Ни трещин. Ни проломов. Ни даже снега, он словно проваливался сквозь эти гладкие, слишком уж одинаковые камни. И форма странная. Шестигранная. Камни лежат плотно друг к другу, словно запечатанные ячейки пчелиных сот.