Крысиный король - Чайна Мьевилль

Знаешь, я не всегда жил в Смоге. Я жил повсюду. Я жил здесь, когда Лондон только зарождался, но очень долго он был просто скоплением убогих домишек, поэтому я собрал свою стаю и надолго удрал с этого корабля. Твоя мамочка где-то недурно проводила время, пока я со стаями верноподданных сломя голову носился по Европе в поисках приличного места, мой плащ залоснился. Одно подергивание моего хвоста, и сомкнутые шеренги крысиного племени шли на запад, на восток, куда бы я ни приказал. Мы шли через заливные луга, по полям Франции, по холмам Бельгии, по равнинам вблизи Арнема и добрались до Германии, хотя тогда она еще так не называлась.

И вот мы наконец осмотрелись, в животах урчало. Мы добрались до места, где Джон Ячменное Зерно был самым щедрым… Колосья там были высокие и золотые, спелые, чуть не лопались. На пути нам попалась скотобойня. «Да, — сказал я, — это то, что надо», — и крысы потащились внутрь через лазейку, медленно, еле волоча ноги, чтобы скорее упасть где-нибудь.

Дальше мы шли лесом, крысы плотно сгрудились вокруг меня, испуганные, от рассвета до заката на ногах. У реки мы нашли городишко, не очень зажиточный, думаю, но зернохранилище там явно трещало по швам, а в домах были сотни дыр, закутков, чердаков и подвалов, сотни укромных уголков, где могла заваляться сухая корка для измотанной крысы.

Я отдал приказ. Мы вошли. У местных с перепугу из рук все повалилось, так и стояли, разинув рты от изумления. У них в башках шарики поразъехались, и как стали они метаться взад-вперед, да еще с дикими кошачьими воплями!.. Наши бесчисленные ряды — это было что-то: мы шли и шли и не могли остановиться, пока целый город не набился моими мальчиками и девочками. На площади мы согнали в стадо визжащих горожан, и они стояли, прижимая к себе жалкие пожитки и отпрысков. Долгая дорога измотала нас, но мы — гордый народ, и мы боролись за место под солнцем, и наши зубы были великолепны.

Они пытались драться с нами, размахивали вокруг горящими факелами и дурацкими лопатами. Но мы только щерились и вгрызались зубами в толпу без разбору, и тогда они заверещали и стали удирать, как трусливые коты, только пятки засверкали. Площадь теперь была нашей. Я велел своим войскам построиться. «Направо, — сказал я, — шагом марш. Этот город теперь наш. Этот первый год здесь я объявляю Годом Крысы. Расселяйтесь, метьте территорию, ищите себе место, ешьте вволю, а если хоть кто-то попытается вас надуть, сразу докладывайте мне».

И площадь тут же опустела.

Куда ни глянь, крысы теперь были всюду: и в пивных, и в домах, и в поле, и в саду. Мы задали им перцу. Я прогуливался в толпе, ни с кем не заговаривая, но все как один знали, кто здесь главный. Если какой бюргер осмеливался поднять руку на моих, я ему живо показывал, где раки зимуют. Они у меня тут же уразумели, что к чему.

Так крысы пришли в Гаммельн.

Эх, Сол, видел бы ты нас. Какие времена были, да, лучшие мои времена. Город был наш. Я начал толстеть и лосниться. Мы драли собак и убивали кошек. Крысы разговаривали громче всех, болтали друг с дружкой и строили планы на будущее. Все запасы зерна были мои, все лавки были мои, все их заначки мы сожрали в первую очередь. Там все было мое, мое Королевство. Мой звездный час. Я был боссом, я устанавливал правила, я был и полицейским, и присяжным, и судией, а если надо, то и карающей десницей.

Он стал знаменитым, наш маленький городишко, и крысы толпами повалили к нам, чтобы примазаться к нашему Шангри-ла,[4]где мы правили сами, от и до. А хозяином был я.

Пока этот головорез, этот ублюдок, этот менестрель хренов, этот безмозглый кусок дерьма в своем дурацком рванье, этот педрила-плясун не притащился в город.

Впервые я узнал об этом, когда одна из моих девчонок сказала, что мэр привел подозрительного парня в двухцветном жакете: она видела, как оба притаились у ворот. «Да-а?! Надо же! — сказал я. — Неужели они рискнут войти? Они, верно, думают, что обхитрят меня, что у них туз в рукаве». Я отвернулся и поссал в их сторону. Что мне за дело до их жалких уловок?

И тут я услышал звук.

Что-то поплыло в воздухе — похоже, музыка. Потом новый звук, и тут у меня стало покалывать в ушах. По всему городу изо всех дыр стали высовываться маленькие блестящие головы.

Потом звук послышался в третий раз, и началось светопреставление.

Я вдруг услышал, как из огромного чана повалилась требуха только что освежеванной туши. Я видел!

Я услышал, как яблоки посыпались в пресс, и мои ноги сами пошли вперед. Я услышал, как кто-то оставил открытым буфет, это была кладовая дьявола… дверь была широко открыта, и оттуда неслись ароматы объедков, и я должен был добраться до них и съесть их все.

Я бросился вперед и услышал шум, почувствовал дрожь от быстрого бега сотен миллионов маленьких ног, и я увидел, что вокруг становится тесно от моих маленьких подданных, и все они кричали от радости. Они тоже чуяли запах еды.

Я прыгнул к ним с чердака. Плюхнувшись в самую гущу крысиного потока, в котором неслись все мои маленькие девочки и мальчики, мои возлюбленные, мои солдаты, большие и толстые, и маленькие, бурые и черные, шустрые и резвые, и старые и неповоротливые, и все они, все мы бежали на запах этой еды.

И как только я двинул вперед прожорливую толпу, мои кишки вдруг сжались от странного ужаса. Я собрал весь свой здравый смысл и понял, что там, куда мы шли, еды не было.

«Стоять!» — завизжал я, но никто не слушал. Они только тыкались в мою спину и продолжали идти. «Нет!» — вопил я, но этот алчущий поток просто распадался, огибая меня, и вновь сливался в единую массу.

Я почувствовал, как голод растет, быстро побежал вперед и вонзился зубами в деревянную дверь, ты даже не представляешь, с какой силой, приходилось надеяться только на свою спину и свою пасть. Мои ноги рвались вперед, они хотели этой музыки, хотели этой жратвы, но хватка моя была крепка. Я почувствовал, как рассудок слабеет, и я вгрызался в дерево еще глубже, все сильнее смыкая челюсти… но беда наступала.

Я откусил кусок от двери. Челюсти лязгнули впустую, и, прежде чем ты успел бы сказать «нож», я очутился в потоке своих подданных, моя черепушка качалась вверх-вниз на волнах голода и восторга — в предвкушении лакомства, которое я вот-вот отведаю, — и отчаяния, что я, Крысиный король, я знаю, что случилось со мной и моим племенем, но никто не послушает меня. Готовилось нечто страшное.

Пока мы маршировали, я волей-неволей краем глаза видел людей, высунувшихся из окон: ублюдки хлопали, смеялись, и все в таком духе. Чуть погодя мы пустились рысью на всех четырех, величаво и слаженно, на этот… омерзительный звук, наши хвосты качались, как метрономы.

Я видел, куда нас вели, — в предместье, где я бывал не помню сколько раз, это был самый короткий путь к зернохранилищу. И там за хранилищем, высокая от дождей, шумящая как море, ревущая и заливающая луга, широкая, со скалистыми берегами, грязная от илистых водоворотов, протекала река.