Чернее черного - Иван Александрович Белов

2

Адамчики явились после полудня. Сначала на западе к далеким черным дымам добавились клубы пыли, и из клубов этих по Бежецкому тракту посыпались настоящие орды. По-хозяйски свернули к Птичьему броду и вышли к Нелюдову с севера, нещадно вытаптывая молоденькую нежно-изумрудную рожь. О хлебе уже и не думал никто, тут бы до завтра дожить… Разбойное войско обошло Лысую гору и начало скапливаться в излучине Мсты, на общинных заливных лугах, в версте от нелюдовских башен и стен. Пешие, конные, обозы, телеги. И не было им конца. В селе истошно били в набат, мужики, похватав оружие, спешили на стены, бабы плакали и прятали в подполья детей. На паперти выли юродивые, пророча погибель и смерть, и нужно было бы поганцев унять, да ни у кого не поднималась рука. Беженцы, во множестве накопившиеся возле села, принялись умолять их впустить, но ворота остались закрыты, и люди при виде подходящих бунтовщиков ринулись прочь. На юге их поджидало бездонное Хорицкое болото, а на востоке кровожадно притихшие Гиблые леса, полные нечисти и мавок сверх всяких краев. И узкая дорога на Бежецк. Из сотни выживет, даст бог, десяток. И другого выхода не было. Нелюдово непомерной, огромной ценой спасало себя. Выстоит село, и на косогоре над речкой появится часовня или крест в память о невинно убиенных. И зажгутся поминальные свечи. А ежели не выстоит, то и горевать будет некому…

– Что-то предчувствие нехорошее, – вполголоса сказал стоящий рядом с Рухом на надвратной башне Фрол Якунин. Бучила, поутру ворвавшись в село, первым делом обрисовал приставу гадскую ситуацию, рассказал про адамчиков и случай в Воронковке, особенно напирая, что враг был внутри, и им чего-то подобного надобно ожидать. По случаю «праздника» Якунин вырядился в старенькую кольчугу с железными пластинами и шлем-ерихонку с наносником и резными щеками. – Сколько их? Тысячи полторы?

– Больше, – обнадежил Бучила. – Три точно есть. И прибывают еще. Все по твою душу пришли.

– Прямо и по мою, – поежился Фрол.

– Всякому ведомо, – успокоил Рух. – Бунтовщики простой люд на свою сторону тянут, а попов и чиновников вешают. Всех, кто при власти. Ты, значит, с нашим попом Ионой в преогромной опасности.

– Так и ты тоже при власти, – возразил Якунин. – Правая рука моя, высоким званием обличен.

– Это да, промашка вышла, – согласился Бучила. – Надо было, как все затеялось, тебя на хер послать и горя не знать. Сколько раз зарекался в дела людские не лезть, да ничего не учит меня. Одно горе имаю от доброты своей ко всяким просящим. Сидел бы сейчас у себя в норе да смотрел, как тебя поджаривают живьем. А ныне? Помрешь ты, Фрол, и я сгину через тебя. А мне еще жить да жить до Страшного суда.

– Поджаривают. – Фрол мелко перекрестился. – Ты мне как про Нальянова обсказал, с тех пор из ума не идет. Ужас какой. Где это видано так с человеком?

– Вчера, что ль, родился? – прищурился Рух. – Человек человеку волк. Знаешь, когда сказано? И я не знаю, но давненько, еще когда римляне в красивых халатах ходили, оргии устраивали, мудрости изрекали и заодно резали всех, до кого сумели достать. С той поры все стало только еще веселей. Фантазия разыгралась нешуточно, оттого убиваете друг друга с выдумкой и огоньком.

– Убиваете? – изумился Якунин. – А ты, значит, не убиваешь никого? Одуванчик божий, мать твою так!

– А ты видел? – тоном заправского стряпчего спросил Рух. – Не видел. А не пойман, не вор.

– По весне двое прохожих пропали возле Лысой горы, – уличил Якунин. – А после в реке их нашли.

– Пропали и пропали, мало ли случилось чего, – пожал плечами Бучила. – Может, купаться полезли, май-то дивно теплый стоял. Или разжалобились и захотели раков несчастненьких покормить, в речку и брякнулись. Я откуда знаю, чего у кого в голове. А может, решили вурдалачьи подземелья по дурости осмотреть, золото поискать, да переоценили себя и померли от разорванных жоп. Я не зрел никого. Спал. Спать страсть как люблю. А когда по подземельям без спросу шарятся – не люблю.

– А жены? – прищурился Фрол.

– Отпускаю, – не моргнув глазом, соврал Бучила. – Просто старый обычай блюду, а невесту не трогаю, пою-кормлю, разговоры разговариваю и через черный ход выпускаю, толикой денег снабдив, с наказом бежать куда подальше и не показываться назад. Они мне, не поверишь, даже потом письма благодарственные шлют. Поминают мою доброту.

– Письма покажешь? – У Якунина дернулась щека.

– Ошалел? Это же личное, не для посторонних глаз и ушей. Девки-то особо приписывают, мол, Заступа-батюшка, только за ради Христа, от Фролки Якунина депеши скрывай, ибо креста на нем нет и дюже похотью одержим. Страшимся яво.

– Ах, вон оно как, – присвистнул Якунин. – Ну, тогда да, письма показывать не моги, раз обещал.

– Обещаниев не нарушаю, – похвастался Рух, – такой я принципиальный и честный товарищ. – И поспешил сменить щекотливую тему, щелкнув ногтем по фроловской кольчуге. – Ты из какого сундука эту рухлядь достал?

Новгородская армия лет уж как пятьдесят из разного старья переоделась в кирасы, рейтарские пластинчатые латы, кабассеты и паппенхаймы, успешно копируя западных мастеров и последнюю военную моду.

– Отцово железо, – то ли похвастался, то ли пожаловался Фрол. – Разнесло меня в последнее время, еле в панцирь залез.

– А по виду словно твой прапрапрадед в этой срани со Святославом на Константинополь ходил. Хоть бы ржавчину пооттер.

– Да ну, – отмахнулся Фрол, – делать мне нечего? Хай с ней, со ржавчиной, лишь бы держала удар.

– Какой удар? – усмехнулся Бучила. – В сечу, что ли, намылился? Ты ж полководец, должон позади войска стоять в золоченом доспехе, на белом коне, и чтоб хоругвь огромная вилась над головой.

– Ты войско-то видел мое? – Фрол кивнул в сторону замерших на пряслах [3] ополченцев, больше похожих на сборище каторжников или бродяг. – То-то и оно.

Бунтовщики продолжали прибывать, из-за реки тянулись все новые и новые отряды, ватаги и сотни. Со стороны набухающий лагерь в излучине Мсты был похож на ежегодную ярмарку. С одним лишь отличием: на ярмарке в лучшие годы убивают с десяток людей, а нынче собирались без разбору вырезать всех. Орали и суетились люди, поднимались шатры, ржали лошади, насвистывали дудки и боевые рожки. Глухо и страшно постукивал барабан. Дикая картина для богатого купеческого Нелюдова, полторы сотни лет не видевшего войны. Нет, случалось, конечно, всякое, и тати пытались нахрапом взять, и мавки дикие бунтовали, и чудь белоглазая пару раз набегала, и падальщики шалили, но завсегда отрядами малыми и никакой опасности не было. Самое неприятное: на утро