Чернее черного - Иван Александрович Белов

Крохотная ручонка сграбастала хлеб, поднесла к щербатому рту и замерла в последний момент. Ванятка смущенно засопел и с превеликой осторожностью положил кусочек на расстеленную тряпицу, выжидательно посматривая на мать.

Больше всего в тот момент Рух жалел о том, что не взял с собой хоть какой-то еды. Корочку, засохший в кармане запыленный сухарь… Не думал, не знал, не гадал…

– Ладно, пойду я. – Он чересчур резко встал. – Спасибо за приют и за ласку. Я не забуду. Прощай, Клавдия, береги детей.

И пошел не оглядываясь, стараясь не слушать, что говорят ему вслед. И он не забыл. Спустя множество лет, тяжелых, страшных, полных горечей и невзгод, он помнил эту ночь, эту женщину с добрым сердцем и ее взрослеющих вопреки своей воле детей. И надежда, крохотная, как свечной огонек, освещала ему путь в темноте…

Бучила прибавил шагу и затерялся среди палаток, шалашей, шатров и снующих людей. Спать бунташный лагерь не собирался и вовсе. И что издали казалось грозной неодолимой силой, на деле вышло совершенно не так. Это было не войско, а сборище беженцев: изможденных, голодных, испуганных, выряженных в лохмотья и завшивевшее рванье. Кричали младенцы, плакали ребятишки постарше, причитали бабы, лаяли псы, где-то в стороне хором читали молитву, и эта страшная какофония выворачивала наизнанку нутро. Здоровых, вооруженных, готовых к бою мужиков здесь была едва половина, и все они были заняты делом – точили клинки, развешивали порох, лили пули, сколачивали длинные лестницы и огромные дощатые щиты. У Руха от души немножечко отлегло. Сил у адамчиков оказалось не так уж и много. Для победы нужен перевес раза в три, а его у бунташников не было, и на что они надеялись, было не ясно. Разве еще до утра подкрепления подойдут?

По пути прислушался к разговорам. Бабы вспоминали пропавших мужей и судачили о завтрашнем дне, дети просили покушать. Воины переругивались, обменивались похабными шутками, говорили про штурм и про то, сколько завтра сложат буйных голов.

– Царицу видели сегодня? – спросил сидящий у костра лохматый мужик. – Сенька Глыга сказывал, будто и не царица это вовсе, а девка наряженная.

– Как не царица? – ахнул долговязый парень.

– А вот так. Царица-то фьють, упорхнула, бросила нас.

– Да не может этого быть.

– А кто ж его знает, как есть?

– Не дело мелешь, Кузьма. Людишки и так перепуганы, а ты подливаешь ишшо.

– Да я чего…

– Вот пасть и закрой.

Бучила освоился и шел по лагерю без особой опаски, по-хозяйски поглядывая по сторонам. Его никто не трогал, не одергивал, ни о чем не спрашивал и не докучал. Посреди нового вавилонского столпотворения и подготовки к грядущему бою всем было плевать на одинокого упыря с предусмотрительно намалеванным белым черепом на спине.

Ветерок принес сладкий падальный аромат. Такой бывает возле мест недавних сражений, когда оставленные без погребения тела только начинают превращаться в жидкую кашу. Запах боли, страданий и заживо гниющих людей. Из-за шатра прямо на Руха вылетела молоденькая девица лет от силы пятнадцати: одетая как монашка, худенькая, бледная, с черными кругами, залегшими вокруг лихорадочно блещущих глаз. В руках, сгибаясь под тяжестью, она тащила деревянную бадейку, наполненную кровавым тряпьем.

– Помочь? – сам не зная по какой хрен, спросил Бучила. На мгновение дал слабину, пожалев изможденную девку. Ну, и не без умысла, правда. Человек – скотинина странная, если ему вроде бы бескорыстненько услужить, будет весь твой. Не всегда, конечно, но как повезет.

– Ну помоги, – девка сдула светлую прядь, налипшую на лицо, – держи вот.

Она всучила ему свою ношу. От запаха свежей крови Рух непроизвольно сглотнул.

– Сюда, – девка поманила за собой и объяснила, видимо думая, что новый знакомый испугался алых лохмотьев: – Бинтов нет, а раненых тьма. Холстину отстирываем в реке кое-как, и снова в дело. И так пока не изорвется совсем.

– Значит, много пораненных? – как бы между прочим поинтересовался Бучила.

– Сотни три, – отозвалась девушка. – И больше сотни по дороге схоронили. Ну, как схоронили – головы отрубали и бросали в кусты. Некогда хоронить, армия по пятам.

Она подошла к телеге и принялась выуживать мокрые тряпки, развешивая их по бортам. Рядом стояли еще три повозки, сплошь укрытые кровавым драньем.

– С ног сбиваемся, – пожаловалась девка. – Вторую ночь глаз не смыкаем, режем и шьем. Силушек нет. А надо стоять. А я, знаешь, стоя сплю. Сама не замечаю, а только – раз! – и проваливаюсь во тьму. Сестра София будит меня, хлещет по щекам.

Девушка вымученно рассмеялась.

– Лизка! – послышался вдруг громкий женский голос, разрушая идиллию. – Лизка, негодница!

Словно из ниоткуда появилась низенькая, крепко сбитая баба в заляпанном кровью переднике. Злющая и с волосатой бородавкой на кончике толстого носа.

– Куда пропала? – завыла бабища. – Матушка Ефимия обыскалась тебя. А ну, живо! Ах ты… Любезничаешь тут? Делов нет у тебя?

– Я не любезничаю, – пискнула Лизавета.

– Молчи у меня! – Бабища погрозила кулаком и налетела на Руха: – А ты тоже хорош. Чего к девке пристал?

– Да не приставал я, добрая страшная женщина, – попытался оправдаться Бучила. – Я помогаю…

– Помогальщик выискался. – Баба прищурила и без того крохотные поросячьи глаза. – Знаю я вас. Помогаете, а потом девки брюхатые ходють. А ну, подь за мной.

Она без всяких церемоний схватила Руха за рукав и ринулась к палаткам с напористостью матерого кабана, крикнув через плечо:

– Лизка, не отставай! Прохлаждается она тут…

Запах крови, болезни и смерти стал одуряюще острым. В шатрах, под убогими навесами и просто на голой земле, под открытым небом, вповалку лежали раненые. Грязные, завшивевшие, обсиженные мухами, живые и мертвые вперемешку. Бормотали, стонали, орали и плакали. Между ними истонченными призраками ходили две женщины в черных одеждах, разносили воду, гладили по головам, утешали, как только могли.

– Пить, пить! – выл тощий голый мужик, суча волосатыми ногами и раздирая повязку на брюхе.

– Нельзя тебе, миленький, – к нему присела Лизавета. – Ты в живот раненный, нельзя тебе пить.

– Жалко тебе, сука? Да я тебя… – Мужик попытался ударить, но сил не было, и Лизавета мягко перехватила безвольную руку.

– Ты не кричи, миленький, не кричи, – попросила она. – Береги себя.

Мужик сдавленно захрипел.

– А я б дал воды, – сказал толстухе Бучила. – Все одно не выкарабкается, а так побыстрее помрет.

– Каждому свое время, – строго откликнулась толстуха. – В дела Господа негоже смертному лезть.

– Так то смертному, – усмехнулся Рух.

– А ты, что ли, бессмертный?

– Есть немножко.

– Дурак, – не приняла шутки толстуха и затащила Бучилу под низкий навес.

Бучила удивленно вскинул бровь. Под навесом