Без пощады - Александр Зорич

Разве можно требовать от окуня, чтобы он скакал, как заяц? Можно, но глупо.

Точно так же глупо требовать от Покраса знания сальных анекдотов и виртуозного владения приемами рукопашного боя.

Выходило, что жизнь Вени Покраса – о которой он впоследствии довольно много мне рассказывал – сплошная череда печальных недоразумений. И Академия – недоразумение. И элеватор его – недоразумение. И плен – тоже в общем-то недоразумение…

Может быть, когда война окончится, у Покраса еще будет шанс все эти недоразумения уразуметь и исправить? Пойти учиться на живописца или, допустим, на графика?

А вот за фигурой лейтенанта Мухарева никаких жизненных драм или недоразумений не маячило.

Балагур, патриот и виршеплет, он каждый вечер проклинал клонов за то, что те не обеспечили лагерь музыкальными инструментами. В частности – гитарами.

«Уж я бы вам сыграл, соколики! И цыганочку, и латину, и частушки! И свои песни исполнить охота. А так…» – досадливо ударяя кулаком по колену, заявлял Мухарев.

Барак вежливо поддакивал – дескать, не хватает нам гитар, еще как не хватает. Но это на словах. На деле же многие – и в том числе я – благодарили клонов за проявленную нерадивость. Хорошо, если Мухарев играет на гитаре так же славно, как о том рассказывает. А если нет?

В отличие от Покраса, который лелеял свой талант в давящей тишине барачных вечеров, Мухарев не «шифровался». Он был самым настоящим графоманом, живущим по принципу «ни дня без строчки, ни строчки без декламации».

Он без устали сочинял куплеты и каламбуры, по большей части неказистые и пошловатые вроде «Скажи-ка правду, Пушкин-брат, как живет твоя пушка без баб?»

Бывали, правда, среди шуток Мухарева и смешные. Например, пассажи лейтенанта Скочека, одного из баловней нашего барака, божественно рассказывавшего анекдоты и имевшего отчество Петрович (по которому его, разумеется, никто не величал, чай не Гладкий), он обычно комментировал восклицанием: «Люблю тебя, Петра творенье!» С легкой руки Мухарева Скочека иначе как Петратвореньем никто больше не называл…

Скромный литературный дар Мухарева развернулся в стенгазете во всю ширь.

По всем материалам чувствовалось – Мухарев прыгнул выше своей головы, взял рекордную для себя планку. Даже я, циничный сын своего циничного папы, и то едва не прослезился, когда читал передовицу, где были такие слова: «Господь всегда хранил Россию. Теперь Россией стала вся Земля!»

Несмотря на некоторую напыщенность этой фразы, по своей сути она была абсолютно верной.

И никаких пошлостей. Никакого похабства. В общем, в этот раз Мухарев превзошел самого себя. Может быть, музы и впрямь существуют? И одна из них взяла шефство над Мухаревым, осознав важность проекта?

Не скрою: меня посещали мысли о том, что Злочев, затей он стенгазету, написал бы передовицу лучше. У ГАБэшников, как свидетельствует история, литературный дар не редок. Какая-то связь мистическая есть между словом и разведкой. И мое недолгое знакомство с Костей эту мысль вроде бы подтверждало. Ну да бог с ним, с сослагательным наклонением. Больно.

Мухарев темпераментно повествовал обитателям барака о том, как они с Покрасом втайне вырезали и, спрятав под рубашки, уносили из культблока карты сражений, вклеенные в репринтный восемнадцатитомник «Войны XXI века» (под ред. ак. Соколова Б.В.), чтобы, склеив их затем воедино, получить бумажный лист нужной величины. Кстати, получилось довольно символично: на аверсе – наша стенгазета, на реверсе – карты Харьковско-Крымской наступательной операции. Когда Мухарев дошел до слов «в качестве клея мы использовали…», входная дверь нашего барака тихонько заскрипела.

Мы были так увлечены – кто рассказом Мухарева, кто своими патриотически-ностальгическими мыслями, – что обратили внимание на вошедшего только лишь тогда, когда за спинами у нас раздался знакомый тенор.

Это был голос майора-воспитателя Кирдэра.

– Что здесь происходит? – спросил Кирдэр.

Тон майора-воспитателя был бесстрастным, как обычно. А выражение лица… Я бы сказал, что его лицо в этот момент не выражало ничего, кроме сонной брезгливости.

Среди нас не нашлось никого, кто дал бы Кирдэру вразумительный ответ.

Даже каперанг Гладкий промолчал.

Есть такое слово – фрустрация. Так вот: это была она.

Представьте себе, что вы пришли в гости к любимой девушке и дело дошло до поцелуев. Спрут желания сжимает ваше тело, внутри у вас все горит. У нее – тоже. Вы бормочете какую-то нежную ерунду и готовы… ну, предположим, написать в ее честь поэму, совершить кросс-галактическое путешествие на списанном флуггере или устроиться наконец на работу. Ее глаза блестят, ее горячие губы обещают вам не менее, чем вечность. И тут появляются ее родители и бодро так орут из прихожей: «А вот и мы, молодежь! Не ожидали?»

Такими горе-ухажерами мы себя и почувствовали. И только одно желание нас томило: сделать так, чтобы наша стенгазета вдруг стала невидимкой.

– Я повторяю свой вопрос: что здесь происходит? – Кирдэр неспешно приблизился. Мы расступились. Не сказать «почтительно». Скорее «подневольно».

Наконец к Никтополиону Васильевичу вернулась способность говорить.

– В соответствии с нашими традициями мы празднуем День Армии и Флота, – сказал каперанг Гладкий. – Надеюсь, это не запрещено?

– Это не запрещено, – кивнул Кирдэр, прищуриваясь. – А что это за вещь?

Он так и сказал – «вещь». Как будто перед ним на стене висело унитазное сиденье!

– Это стенгазета.

– Мне не вполне ясен смысл этого слова. – В голосе Кирдэра уже начали рокотать нотки раздражения.

И тут я понял, что должен отличиться. Ведь недаром я – сын великого Ричарда Пушкина, в прошлом – актера Архангельского драматического театра. Может, и мне чуток кривлятельного таланта перепало, чисто генетически?

Я выступил вперед. Мое лицо приняло постно-возвышенное выражение, которое в большой чести у экскурсоводов, учительниц литературы и ведущих образовательных программ.

Началась моя борьба.

– Русское слово «стенгазета» означает «настенное собрание художественной графики, перемежающееся пояснительными текстами». Вот, например, здесь мы видим лейтенанта Вениамина Покраса. – Я указал на героя в пилотке, который крутит кукиш «хосровским генералам». – С его исполненным доброго озорства портретом словно бы полемизирует восьмистишие, написанное в русском лирическом жанре «размышление о себе». Этот жанр со времен поэта-офицера Лермонтова весьма любим в русской армии. В этом стихотворении лейтенант Мухарев выражает желание в следующем воплощении переродиться ашвантом. А если не получится ашвантом, то хотя бы собакой. Чтобы предпринять попытку приблизиться к пониманию Первой Веры в облике животного. Ведь животные в избытке наделены смирением, необходимым для восприятия нуминозного.