Человек-машина - Макс Барри

— В чем дело? — спросил я.

— Ничего нового не замечаете?

До меня дошло, что это был Джейсон. Я не сразу узнал его из-за Z-очков, скрывавших половину лица. Не привык опознавать людей по губам. Я переводил взгляд с одной пары стекол на другую:

— Ничего.

— Совсем ничего?

— Нет.

— Хотите, чтобы мы сняли очки?

— Не особенно.

Кто-то прыснул.

— Хорошо, — согласился я. — Снимите.

Они сняли. У них не оказалось зрачков. Такое, по крайней мере, возникало впечатление.

— Мы не можем, — сказал Джейсон. Вокруг засмеялись. — Мы все еще в них.

Я взобрался в Контуры. При близком рассмотрении в его зрачках были видны плоские серебристые диски. Крошечные серебряные плавучие солнца.

— Мы их уменьшили. Теперь это линзы.

— Z-линзы, — поправила девушка.

— Силикон и гель на гибкой полиуглеродной основе, — объяснил Джейсон. — Для контроля за увеличением не нужно двигать бровями. Достаточно моргнуть.

Его веки вздрогнули. Серебряные зрачки закружились туманным вихрем.

— Вижу, — сказал я.

— Нет, не видите. — Снова смех. — Без Z-линз ничего не выйдет. Честное слово.

Я смотрел в их веселые, гордые лица без зрачков. Я испытывал меньший энтузиазм, чем им хотелось. Но выглядели они прикольно.

— Хорошо, — молвил я. — Отличная работа.

Днем я работал над органами и каждый вечер навещал Лолу. Иногда она спала, но бодрствовала все чаще и чаще. Разметав по подушке волосы, она лежала и, пока мы разговаривали, накрывала ладонью мою руку. Она уже могла смеяться и шутить, но быстро уставала, и наши встречи слишком скоро заканчивались.

— Мне никогда не нравились мои уши, — говорила она. — Посмотри, они слишком торчат.

— Слишком торчат — для чего?

— Для… — Она улыбнулась, откинула волосы и потрепала меня по руке. В лучах заходящего солнца она выглядела глубоко сердечной.

— Прекрасные уши. — Я дотронулся до ее уха. Мне не верилось, что я это делаю, но мне позволяли. — Завиток раковины соответствует золотому сечению.

— Это хорошо?

— Могу доказать математически.

— Вот бы нам вместе учиться в школе.

— Твои уши превосходны, — повторил я. — С точки зрения биологии.

— Ах вот оно что. — Она опустилась чуть ниже, что означало: мне пора уходить. — Ты небось можешь сделать лучше.

— Ну…

— Скажи.

— Не знаю. Нет, не могу.

— Хотя мог бы.

— Мне нравится твоя биология, — сказал я. — Лучшая биология в мире.

— Но…

— Что ж, в функциональном плане…

— Так-так?

— Кое-что можно было бы поправить.

— Например?

— Ну… — Я посмотрел на зеркало. Непонятно, насколько мы были одни.

— Что бы ты исправил, если бы пришлось?

Я помедлил и прикоснулся к ее плечу:

— Ключица. Мне кажется, это очевидно. Она хрупкая. Кости вообще уступают современным металлам. У нас есть легкие и прочные материалы — куда лучшие, чем кости.

— Я не хочу ее ломать. — Она ощупала ключицу вкруг моих пальцев. В солнечном свете ее рука отливала красным.

— То-то и оно.

— Мне нравится, что ты заглядываешь глубже тел, — сонно сказала Лола. — Куда-то… еще.

Она закрыла глаза. Я немного побыл с ней. Ее рука лежала на моей, а я смотрел, как Лола дышит.

Я выделил третью лабораторию для себя одного, запретив лаборантам там появляться. Они мешали мне сосредоточиться. Слишком много шума, энергии, беспричинного смеха, криков, как будто они впервые в мире синтезировали сопряженную смесь, — я терпел это куда легче, пока у них не было серебряных глаз. Теперь же мне стало страшно заходить в помещения: страшно от их взглядов.

Они предложили сделать пару Z-линз для меня. Я ответил, что занят. Дело было в том, что мне не нравились Z-линзы. Вопреки логике. Они были чудом. Их должен был изготовить я. Но не изготовил, и это меня злило. Звучит, наверное, эгоистично. Но мне не нравилась технология, которую я не мог модифицировать. Я не был пользователем.

В третьей лаборатории я возился с Контурами, отлаживал программу, оптимизировал код. Забавы ради спроектировал руки. Всего лишь игра. Я не собирался заменять свои естественные руки. Не сию секунду. Но факт оставался фактом: у меня имелись искусственные пальцы, но их функциональность была ограничена из-за привязки к биологической руке. Так что мой интерес был поверхностным. Лучше всего работается без четко обозначенной цели. Я мог исследовать самые захватывающие идеи, а не те, которые скорее удовлетворят спецификации.

Одна из таких идей пришла мне в голову в лифте, после возвращения от Лолы. Я проехал в третью лабораторию и заперся внутри. Я вынул блокнот и начал рассеянно рисовать. В этой области я был профан. Я не знал, что можно, а чего нельзя. Но все-таки мысль мне нравилась. Я задумал сделать Лоле сердце.

Лолу перевели в жилой отсек на верхнем уровне корпуса С. Итак, чтобы попасть к ней, мне теперь приходилось выйти из лифта и обогнуть внутренний дворик, минуя вестибюль. Я топотал, Контуры вовсю трудились поршнями, копыта стучали по ковру, люди оборачивались. Челюсти отвисали. Галстучники пятились, освобождая мне дорогу, а белохалатники подходили поближе. Им хотелось задать вопросы, рассказать о смежных проектах, попросить меня сфотографироваться с ними. Само внимание меня не раздражало, но задерживало, когда мне не терпелось увидеть Лолу. Пришлось найти обходной маршрут, пролегавший вне оживленных мест. Часть дороги была выложена плиткой, и первый же мой шаг пустил по ней паутину трещин. Я нерешительно помедлил. Затем пошел дальше.

— Вам нужно устроить презентацию, — объявила Кассандра Котри, прислонившаяся к стене у номера Лолы. — Все о вас спрашивают.

— Хорошо.

— Ловлю вас на слове. — Она издала смешок. Я пришел в раздражение, потому что не хотел готовить презентацию. — Как вообще дела? Вы довольны?

— Да.

— Я смотрела отчет об этих очках, что ли.

— Z-линзы.

— Похоже, отличная вещь. — Она улыбнулась. — Мне самой очки никогда не были нужны. У меня всегда было двадцать на двадцать.[20]Просто повезло.

— Z-линзы дают результат лучше, чем двадцать на двадцать. Примерно двадцать на два. — (Кассандра Котри была сбита с толку.) — Двадцать на двадцать не означает идеального зрения. Это не двадцать из двадцати. Мы имеем дело с неправильным представлением. Речь лишь о том, что на двадцать футов вы видите как средний человек.