Урожденный дворянин - Антон Корнилов

В свете фар посреди аллеи стоял совершенно голый и основательно вымазанный в земле человек. Мужчина. То есть… парень лет шестнадцати-семнадцати. Парень этот не предпринимал попыток убежать или хотя бы прикрыться. Он просто стоял, чуть щурясь от яркого света.

– Чего орем, гражданам спать мешаем?! – весело выкрикнул Монахов, высунувшись по плечи из открытого окна.

Парень посмотрел на него, но ничего не ответил.

– Пойдем, Алишер, – сказал Переверзев и, подхватив автомат, первым выскочил из служебного автомобиля. – В чем дело? – строго спросил он, приближаясь к парню.

Тот снова промолчал. Но когда расстояние между ним и прапорщиком сократилось до трех-четырех шагов, парень вдруг проделал странную вещь. Он приложил правую ладонь к сердцу, отвел левую ногу назад и, чуть согнувшись в пояснице, медленно и отчетливо кивнул. Причем, кивнул, немного повернув голову; так, что на мгновение коснулся подбородком левой ключицы. Поклонился он, что ли? И потом довольно громко и, как показалось Николаю Степановичу, излишне отчетливо проговорил:

– Будь достоин.

– Чего? – не понял Переверзев.

– Во дает! – восторженно взвизгнул Леха с водительского сиденья.

* * *

«Не похож на пьяного, – мелькнуло в голове старшего прапорщика Переверзева, – обдолбанный, скорее… Или в шоке…»

Он не успел додумать эту мысль до конца. Чуть поодаль, в темноте, за скамейкой, на которой уцелела только одна продольная рейка, шевельнулось нечто, что Николай Степанович поначалу принял за опрокинутую набок урну. В тот же миг на другой стороне Пьяной аллеи словно из-под земли опять взметнулся хриплый воющий крик. В этом крике не было ничего угрожающего, зато явственно слышались боль и страх. Поэтому, дернув стволом автомата в направлении, откуда кричали, прапорщик коротко скомандовал: «Алишер, проверь!», а сам кинулся за покалеченную скамейку. Голый парень остался один в свете фар «бобика». Но ненадолго.

Сержант и старший прапорщик вынырнули из темени почти одновременно. Переверзев, придерживая автомат одной рукой, другой волок за шиворот отчаянно упиравшегося коротко стриженного детину лет двадцати-двадцати двух в майке-сеточке и широких белых шортах, испакощенных какой-то гадостью. Ибрагимов вел, поддерживая под локоток, долговязого парня примерно того же возраста, в застиранном спортивном костюме. Долговязый, опираясь на сержанта, подволакивал негнущуюся ногу и жалобно выл. Как только Ибрагимов отпустил его, долговязый перекосил небритую мосластую харю, шлепнулся на зад, обхватил обеими руками явно поврежденную нижнюю конечность и принялся громко стонать, закатывая глаза.

Втащив детину в шортах на свет, Переверзев двинул ему стволом автомата по ребрам, рявкнув:

– Стой ровно!

Детина коротко ойкнул и полуприсел, закрыв голову руками – словно не сомневался в том, что за первым ударом немедленно последует второй. А Николай Степанович вдруг прищурился и крепко уцепил его за подбородок, заставив поднять лицо.

– Р-руки опусти!

Детина поспешно повиновался.

– Крачанов, – проговорил прапорщик несколько удивленно. – Вячеслав Тихонович. Тебя и не узнать. Вон какой вымахал. Я уж думал, больше мы с тобой не встретимся. Давненько не виделись.

Вячеслав Тихонович Крачанов, более известный как Славик Карачун, глянул на Переверзева исподлобья. Над левой бровью Славика красовалась свежая фиолетовая шишка.

– Язык отнялся? – строго осведомился прапорщик.

– Так меня… Николай Степаныч… – забубнил Карачун, – месяц назад только по УДО отпустили…

– Достукался все-таки, придурок, – цокнул языком Переверзев, – сел. Верно говорят, таким, как ты, хоть кол на голове теши. Сколько раз я тебе предупреждал, помнишь?

– Да я… Николай Степаныч…

– Зачем пацана раздели, уроды?

Тут Карачун выпрямился и затараторил сбивчивой скороговоркой:

– Не было такого, Николай Степаныч! Мы его и пальцем не тронули! Мы с пацанами вот тут сидели, курили… А он – как набросится на нас, гнида паскудная!..

– С пацанами? – тут же уцепился за слова Карачуна Переверзев и кивнул на стонущего долговязого. – Из этого твоего дружка можно, конечно, двух поменьше выпилить, но он пока что в единственном числе. Кто еще с тобой был?

Славик досадливо поморщился.

– Давай, давай, – подбодрил его Николай Степанович. – Сам проговорился, чего теперь вертухаться? Я тебя за язык не тянул. Кто с вами еще был?

– Ну… Ну, Серега Бармалей еще…

– Где он?

– Убег, Николай Степаныч! – Славик вытаращил глаза, видимо, стремясь отобразить на лице искреннее возмущение. – Этот псих нас гвоздить стал, а Бармалей, скотина, тут же на лыжи встал. Разве так делают?

Переверзев перевел взгляд на голого. Тот смотрел на прапорщика спокойно. И молчал.

– Крачанов, – снова обратился к Карачуну Николай Степанович, – ты же Крачанов, а не Андерсен. Что ты мне здесь сказки рассказываешь? Ты что, не понял еще, что на новый срок себе заработал? Тем более, говоришь, условно-досрочно тебя освободили. Вот и загремишь по полной программе, с плюсиками. В твоих интересах не запираться сейчас, а рассказывать правду и только правду.

Славик молитвенно сложил руки и несколько раз притопнул:

– Да я и так правду рассказываю! Ей-богу! Вот век воли не видать! Чтоб я сдох! Гадом буду!.. – он бы, наверное, продолжал сыпать клятвами и дальше, но тут из «бобика» раздался насмешливый голос Монахова:

– Чего ты насел на него, Степаныч? Дай ему конфетку, а этого голожопого гаврика вяжи! Неужто не видишь, кто тут терпила, а кто преступник?

Переверзев даже не обернулся к Лехе. Он работал. От былой его мрачной неразговорчивости не осталось и следа.

– Крачанов, потерпевший – вот он, перед тобой стоит, – продолжал он, удивляясь, между тем, что голый даже и не пытается прояснить ситуацию. – Какой смысл тебе отмазываться?

– Да не этот он… не потерпевший! – выкрикнул Славик, с ненавистью косясь на голого. – Говорю же, сидели, курили, никого не трогали, базарили между собой. А он, сука, выскочил откуда-то, не пойми откуда, и начал нам люлей раскидывать! Спортсмен хренов! Одному – на! Второму – на! Третьему – на! Четвертому… – Карачун осекся и втянул голову в плечи.

– Четвертый, товарищ прапорщик, сказал, – обратил внимание Переверзева добросовестный Ибрагимов.

– Слышу, – усмехнулся Николай Степанович. – Так вас четверо было, Крачанов? Один утек, вы двое здесь, где еще один? Только не начинай снова лепить мне, что вы – четверо здоровых лбов – огребли от парнишки. И одежда его где? Он сам, что ли, себя раздел?

– Да он и был голый! Я ж говорю, псих. Извращенец какой-то, без трусов по аллее бегает!

– Где четвертый, Крачанов?! – заревел прапорщик так грозно, что Славик вздрогнул и потухшим голосом сообщил: