Запретный плод - Лорел Гамильтон

У Моники Веспуччи был значок с надписью: “Вампиры тожелюди”. Многообещающее начало вечера. На ней была белая шелковая блузка свысоким расклешенным воротником, обрамлявшим темный загар из солярия. Короткаястрижка – мастерская, косметика – совершенство.

Этот значок должен был дать мне понятие, какого рода будет унас девичник. Иногда я в самом деле сильно торможу. Я оделась в черные джинсы,ботинки до колен и малиновую блузку. Прическа была подстать наряду – черныекудри до плеч, падающие на красную одежду. Мои темно-карие, почти черные глазабыли под цвет волосам. Только кожа выпадала из ансамбля, слишком бледная –тевтонская белизна на латинской смуглости. Очень давний мой любовник когда-тоназвал меня фарфоровой куколкой. Он хотел сказать комплимент. Я это воспринялапо-другому. Есть причины, почему я не хожу на свидания. Блузка была с длиннымирукавами, скрывающими ножны на правом запястье и шрамы на левом плече. Пистолетя заперла в багажнике. Я не думала, что девичник настолько далеко зайдет.

– Ты меня прости, Кэтрин, что я до последней минуты такничего и не организовала. Потому-то нас только трое. У всех оказались своипланы, – виновато сказала Моника.

– Смотри ты, у людей, оказывается, бывают планы навечер пятницы, – заметила я.

Моника уставилась на меня, будто пыталась сообразить, шучу яили нет.

Кэтрин бросила на меня огненный взгляд. Я улыбнулась имобеим самой своей ангельской улыбкой. Моника улыбнулась в ответ, Кэтрин на этоне купилась.

Моника побежала по тротуару, пританцовывая. А ведь выпилавсего-то два бокала. Тревожный знак.

– Веди себя прилично, – прошипела Кэтрин.

– А что я такого сказала?

– Анита!

У нее был голос, каким говорил мой отец, когда я поздноприходила домой.

– Ты сегодня не в настроении веселиться, – вздохнула я.

– Я сегодня собираюсь много веселиться. – Она подняларуку к небу. На ней были смятые остатки делового костюма. Ветер развевалдлинные волосы цвета красной меди. Я всю жизнь гадала, была бы Кэтрин красивее,если бы ее постричь, чтобы, прежде всего, было заметно лицо, или это именноволосы делали ее красивой.

– Уж если мне приходится жертвовать одной из немногихсвободных ночей, я хочу хотя бы поразвлечься за свои деньги – и как следует, –сказала она.

В последних словах прозвучала какая-то свирепость. Япосмотрела на нее внимательно.

– Ты собираешься нализаться в стельку?

– Не исключается.

Вид у нее был самодовольный. Кэтрин знала, что я не одобряюпьянства – точнее, не понимаю. Я не люблю понижать внутренние барьеры. Если яуж решала сорваться с цепи, то любила точно знать, с какой именно.

Мою машину мы оставили на стоянке в двух кварталах. Стоянкасо сварной оградой. А вообще стоянок в Приречье мало. Узкие мощеные дороги идревние тротуары строились не для машин, а для лошадей.

Улицы промыла летняя гроза, прогрохотавшая, пока мы ужинали.Над головой засверкали первые звезды, как алмазы на бархате.

– Веселей, инвалиды! – вопила Моника.

Кэтрин посмотрела на меня и усмехнулась. И в следующуюсекунду побежала к Монике.

– О, Боже ты мой, – буркнула я себе под нос. Можетбыть, если бы я за ужином выпила, я бы тоже побежала. Хотя сомневаюсь.

– Да не тащись ты как черепаха! – бросила мне Кэтринчерез плечо.

Как черепаха? Я догнала их шагом. Моника хихикнула.Почему-то я знала, что так и будет. Они с Кэтрин прислонились друг к другу сосмехом. Подозреваю, что смеялись они по моему адресу.