Вороньи сказы. Книга первая - Юлия Деулина

перестали людей защищать от нечисти. Дом от татей хоронили, в охоте помогали, а нечисть увидят – слова не гавкнут. Не добро из этого вышло, страх на земле начался, оборотни незаметно к самым домам подходили, людей в лесу ловили. Не услышит ведь ухо человеческое поступь волчью, не учует нос опасность.

Но жил один пёс, звали его просто Пёс, Собака, Псина – не придумали ему имени, был он приблудный. Большой, сильный, но нрава доброго. Детишек любил и даже кошек. Но стоило только со злым умыслом подойти – тут уж всё, ярился Пёс страшнее бури. Ему тоже гонцы весть принесли, да только отмахнулся Пёс хвостом, сказал:

– И на кого я детишек оставлю? Чтоб оборотни эти всю их кровушку выпили? Да пусть ступает пёсий князь к Тёмну!

Сызнал про то пёсий князь, и действительно к Тёмну пошёл, нажаловался ему на Пса. Ну Тёмн и послал к Псу оборотней первых. Так их и звали – Первая и Второй. Пришли они в деревню, а Пёс их издалека учуял, людей предупредил и дорогу волкам заступил. Другие собаки в лес убежали, как только докумекали, что волки идут. Только Пёс да кошки в деревне и остались.

Первая сказала:

– Уйди, старый пёс, или не слышал ты приказа князя своего? Дай пройти к людям, а то и тебя на клочки изорвём, полетят шерстинки по ветру.

Второй сказал:

– Долг долгом, пёс, но разве своя шкура не дороже? Уйди с дороги!

А Пёс ничего не сказал, кинулся он на оборотней, стал их кусать да драть когтями. Ну а волку Тёмнову что собака. Схватила его Первая, да и переломила старому Псу спину.

И кончился бы тут сказ, если б кошки за Пса, помня доброту его, не вступились. Стали они кричать, звать Светла, на волков кидаться. А кошки-то вёрткие, захочешь схватить, а её уже и нет. И пока Первая и Второй от кошек отмахивались, Светл крики кошачьи услышал да спустился посмотреть, что творится.

Первая и Второй только завидели Светла, взмолились:

– Не губи, Светл-батюшка, Тёмном посланы, выбора у нас нет!

А Светл махнул рукой, да и провалились волки под землю в ледяное царство.

Кошки Светла обступили, стали наперебой рассказывать, что случилось, да как Пёс деревню спас. Растрожили сердце бога. Светл коснулся Пса рукою, и поднялся тот, невредимый да молодой, а шерсть лоснится, глаза ясные, да и больше стал, чем был!

– Кошки тебя Псом зовут, а я тебя нарекаю Темнобоем за храбрость твою и силу! Не убоялся князя своего, волков да самого Тёмна, детей моих защитил. За это дар мой тебе: будешь ещё сильнее и храбрее, и сам по себе, пёсьему князю не слуга, и все потомки твои такими будут.

– Спасибо тебе, Светл-батюшка! Да только бы без кошек не справился я. Они волков сдержали, тебя позвали.

Светл тогда рассмеялся да говорит:

– Малы они с волками драться, а храбры! Ну пусть теперь когти их да зубы нечисть Тёмнову золотом жгут, чтоб сподручней волков гонять было.

Так и стало.

С тех пор пошло, что кошки все до единой нечисть не боятся, гонят её, а собаки – только те, у кого Темнобой прадедом был.

Как Светл и Тёмн мир делили

Ухожу завтра. Пока стол есть, запишу бабушкин сказ про сотворение мира, а то потом неведомо, когда снова за бумагу возьмусь. С пером шутки плохи, навесу да на пенёчке не попишешь – размажешь всё сразу, дырок наделаешь. Пока в пути, буду запоминать всё, подмечать, да в головушку, как в котомку, складывать, а потом уж записывать.

Бабушка моя вообще сказывать всякое любила, не только для детишек. Я по малости не всё разумела. Про то как дед Храбр кикимор с болота выводил, или как сама бабка с кошкой домового ловила – это мне понятно было и смешно. А другие всякие сказы, навроде про Светла с Тёмном, как мир они творили, как ссора между ними легла, это мне непонятно было, малой-то. Теперь разумею, что в сказах тех мудрости было, как у иных колдунов в голове не бывает. Такие вещи мне рассказывала, что диву сейчас даюсь – откуда знала. Да и читать она меня научила, и писать… Думаю, бабка моя Мила с кем-нибудь из колдунов зналась, может, по молодости, с Храбром-то они, вроде, не сразу поженились. Ну да уж теперь не проверишь, не спросишь.

Ясно так помню, как это было обычно: сядет бабка у печи, травки перебирает да и начнёт ни с того ни с сего рассказывать:

– Мудрые люди сказывают, что миру нашему три раза по тысячи лет, три тысячи, стало быть. А до того не было ни солнца, ни луны, ни гор, ни рек. И людей не было. Не свидел никто, как мир-то создавался, кроме самого Светла с Тёмном, а всё же знаем про это. Понятно откуда – сами боги и рассказали людям. Ни раз такие истории бывали – зайдёт в деревню какой старичок, или, наоборот, паренёк, попросит на порог присесть да ковшичек водицы. Местные видят – не свой, ну и давай, понятно, с расспросами приставать, откуда идёт, что видал. Выпьет холодной водицы, выдохнет, да начинает сказ, складный такой. И из которой деревни родом расскажет, и от чего в путь пустился, ну и невзначай рассказ поведёт к колдовскому всякому, начнёт рассказывать, сколько в мире всего чу́дного, и как боги это всё делали. Да так сказывает, будто сам рядом стоял. Это, значит, Светл или Тёмн явился посмотреть, послушать, что у людей делается.

– Баб, а как вызнать, кто пришёл-то? – спрашивала тогда, даже ежели по десятому разу слыхала историю эту. За окном темно, дождик бьёт, а у печи хорошо, травки, кошка, самое то – истории рассказывать.

– А то легче простого, милая: Светл всё себя нахваливает – каких-то он ладных людей сделал, каких животных, а вот если бы Тёмн, позавидовав, что сам ничего толкового создать не может, не подпортил его работу семечками лунными – и не было бы ни злобы в людских сердцах, ни нечисти всякой. Тёмн, понятно, Светла поносит, мол, сам он ничего бы без Тёмна не выдумал.

– А чья правда, баб?

– Уж не знаю, но я такое слыхала… Явились, дескать, Светл с Тёмном сюда, когда ничегошеньки не было, а всё было сухо да мертво. Грустно им стало, Светл сердца коснулся да его огнём зажёг солнышко, чтобы грело. Дыхнул он –