Нечисть. Лиходей. Книга 2 - Tony Sart

Судья мог быть похож на огнеглазого Ховалу, если бы не хищный холодный голод, что можно было распознать в темных зрачках. Тварь внутри жаждала расправы.

– Вас, нечисть, мы, Братья Вечного, искореним, сожжем всю до единой! Как сделали это в родных землях, так будет и здесь! Потому как истинна лишь одна власть! Власть Вечного! – Гуго уже кричал, брызжа слюной и воздевая над головой руки.

– И ваша, – спокойно сказал Алчба, чем порядком сбил впадающего в раж Судью. – Власть-то – она штука такая. Всем хочется. Ты ручками не маши, дед, вижу, что силен. Да только и я тебе не кикимора зачуханная. Меня так просто не возьмешь.

Гуго, ненадолго ошарашенный, вновь завыл:

– Да как ты смеешь?! Низвергнут будешь…

И он необычайно ловко для своих лет прыгнул вперед, норовя вонзить, утопить свои руки в тело полена. Впрочем, Алчба оказался шустрее. Юрко нырнув вбок и кувыркнувшись, он появился позади Судьи. Поплясав то ли от негодования, то ли от азарта на своих тонких ножках, полено крикнуло:

– То, что вы фанатики, я уразумел сразу, старик. Ты когда подостынешь, ручонки свои протушишь, то ты подумай. Крепко подумай. Нам есть о чем поговорить за кружкой меда. А от нужных союзников, как и от власти, отказываться глупо. А власти, дед, хотят многие. Ну, ты понимаешь? Захочешь обсудить – позови ночью на перекрестке маленького Алчбу.

С этими словами он крутанулся волчком, скакнул, будто в раздрае, взад-вперед и исчез. Как не было.

Подвели силки сияющие, дали сбой.

Часто дыша, стараясь успокоить полыхающий внутри гнев, Гуго озирался, стоя посреди шатра. Тварь умудрилась улизнуть. А вот как – то был большой вопрос.

Старик с силой сжал челюсти, стараясь не зарычать от злобы и упущенной добычи. Впервые за много лет он дал волю чувствам. Мелкая дрянь умудрилась уж неведомо как, но вывести его из себя. Может, оттого и дала слабину паутина?

Терзаясь этими вопросами, Судья подошел к кровати. Поганое бревно посмело осквернить ложе своим нечистым касанием. Посмело…

Гуго вгляделся, стараясь в сумраке шатра различить спинку кровати…

От дикого, яростного крика, раздавшегося из шатра главного Судьи, вздрогнул, казалось, весь лес вокруг. А уже через миг Братья Вечного из приближенной охраны, до того топтавшиеся возле входа в нерешительности, разом ввалились внутрь, полыхая светом удавок. И обнаружили Гуго в таком безмолвном бешенстве, что всерьез стали опасаться за рассудок своего предводителя.

Влетевший в шатер чуть позже Дюк Миндовг, наспех одетый и в сопровождении растревоженного служки, мигом оценил ситуацию. А одного взгляда на спинку кровати хватило, чтобы понять причину ярости Судьи.

На богатой древесине любимой кровати верховного Брата Вечного было накарябано изображение того, что обычно не требует толмачей и не подвластно ни времени, ни границам.

Предельно доступно и доходчиво.

Как будто ножом или острой палочкой процарапали.

Дюк не смог отказать себе в улыбке, глядя на бледное, искаженное яростью лицо Гуго.

Бука

Близкой бедой, грустью,

Одинокой печальной долей,

Заблудшей родной душою

Пахнет ветер в ивах.

«Ветер в ивах», Калевала, Сварга

Лес вокруг пел.

Девица-весна уже вступила в свои права, и погожие деньки теперь радовали теплом. Лучи светила, еще бледного, словно неумытого, все чаще пригревали по-настоящему, ласкали. Вот и сейчас, бодро шагая по небольшой заросшей тропке, я любовался чехардой солнечных копий, пронзающих дробные ряды листвы и хвои. В зарослях голосили птицы-невидимки, на разные лады радуясь теплу. И лес, обычно тихий, даже немой в зимние дни, нынче напоминал шумное городское торжище, и казалось мне, будто вон там, в зарослях дикой ягоды, спорят о цене хамоватые купцы-пузачи. А чуть поодаль, за темной палой березой, переругиваются бабы-товарки, норовя переманить покупателя. Или совсем рядом, почти под ногами, переливами дудки и треньками гуслей резвятся неунывающие плуты-скоморохи. И чудилось, что иду я не по лесной чаще, а по рынку, что ноги мои бьют не молодую траву, а бревенчатые настилы.

– Хорошо! – щурясь от блеснувшего прямо в глаза лучика, шепнул я и набрал глубоко в грудь свежего воздуха.

– Это да, – согласился Горын отрешенно. Мне показалось, что он сейчас не здесь, а где-то в своих думах. И я решил не донимать лишний раз спутника.

Путь был долгим, и за то время, что покинули мы капище, довелось нам попетлять немало. Да и дело ведунское никто не отменял: с неделю провозился я на одном погосте близ Кваса, шумного городища на берегу рукава Россы. Порядком попотел я, выясняя, отчего мирное до того пристанище усопших вдруг стало потревоженным, пугая всю округу мертвецами, костомахами и упырями. Поначалу, везде уже видя порой тень чернокнижников и Пагубы, грешил я на какого умруна или даже ератника, но все оказалось гораздо рутиннее. Гордые ремесленники с окраин Кваса на празднике проводов зимы оскорбили дочку местного знахаря. И подозревал я, что не только оскорбили и дело дошло до поругания, потому как дочка та быстро сгорела, бедняжка. Кто говорил – от горя, а кто – что и руки на себя наложила, тем самым отмеренный век свой укоротив. А это уже было что-то, поскольку больше укладывалось в суть дел, нежели некие таинственные мертвые колдуны. Скорее всего, девка в посмертии зло-обиду запомнила, покоя не нашла, а потому ненавистью своей бессознательной и тревожила мертвецов. Оттого и была нежить вся блудящая, без цели, без толку слоняющаяся да путников пугающая. Ну а как это ясно стало, то уж там дело было мое, ведунское. Наплел я три помела: дубовое, еловое и осиновое – да и пошел гнать-упокаивать несчастную. И самым сложным было дознаться у убитого горем знахаря, где он дочь схоронил. Но выведал и дело свое сделал. Да только, уходя, видел, что не простил обиду лютую старец и хлебнут еще горя местные молодчики. В ближайший посев и хлебнут.

Тогда еще я поймал себя на мысли, что было мне на то все равно. Мало ли как люди между собой разбираться будут, долги-обиды выплачивать. Не мое то дело, не про мое ремесло. Горын, конечно, пытался что-то возразить, мол, надо бы местным витязям дать совет глаз со знахаря не спускать, да я лишь отмахнулся. Молодчикам тем, конечно, суд надобен, а каким он будет – местные пусть и думают. И если от старика, то меня вполне устраивало.

На том и порешил.

– До