Слишком много щупалец - Дмитрий Казаков

– По вашему приказанию прибыл! – выпалил я.

– Вижу, – ответили мне. – Садись.

Шеф наш, откликавшийся на Арнольда Тарасовича, более всего напоминает обожравшегося, выброшенного на берег кита. Он не сидит, а возлежит в кресле, необъятное пузо обтянуто белой рубахой, пиджак расстегнут, галстук съехал набок, на пухлых пальчиках посверкивают перстни.

Первое впечатление – игрушечный, безобидный толстяк.

Но оно обманчиво, как неподвижность сидящей в засаде кобры.

Шеф наш бо́льшую часть карьеры провел то ли в КГБ, то ли в ГРУ, точно я не знаю. Одно известно – тридцать лет назад он принимал участие в штурме дворца Амина. Позже дослужился до майора, а в девяносто первом решил, что пора заняться частным бизнесом.

Занялся, да так успешно, что в две тысячи втором отошел от дел, предоставив суетиться молодым компаньонам. А сам организовал глянцевый журнал «Вспыш. Ка» и сделал его одним из популярнейших изданий России.

Не для денег или славы, а просто так, в качестве развлечения.

Так что за светлыми, будто выцветшими глазками прячутся стальная воля и могучий интеллект. А в сотовом телефоне, что небрежно брошен на стол, укрыты связи, которых не постыдился бы и дон Корлеоне.

– Так точно, – отчеканил я и опустился на гостевой стул.

– Прибить бы тебя, да жалко, – проговорил шеф и почесал макушку, поросшую короткими седыми волосами.

Я молчал, зная, что наступило время слушать.

– На берегу Клязьминского водохранилища, в районе пансионата «Клязьма», обнаружено некоторое количество трупов, – сообщил шеф, задумчиво разглядывая меня. – Обстоятельства там странные, так что я думаю, тебе нужно взять машину и туда смотаться.

– Так пятница, вечер, – жалобно забурчал я, до последнего надеясь, что обойдется. – Пока я из города выберусь, менты все приберут. И где фотокора взять? Левка-то все еще на горшке кукует.

Лев Ильич Штайн, гений объектива и вспышки, с коим мы обычно работаем в паре, три дня назад траванулся. Да так серьезно, что его упекли в инфекционную больницу и запретили жрать.

– Не приберут, тебя дождутся, – сказал шеф. – А насчет фотокора – есть у меня кандидатура.

– А что там случилось-то? – спросил я. – Бизнес-разборки?

– Нет, скорее ритуальное убийство. Как раз в твоей компетенции. Думаю, материал выйдет интересным.

Шеф наш всегда чуял, где пахнет жареным, и ошибался крайне редко. Если говорил, что «материал выйдет интересным», то так оно обычно и бывало. А еще он обладал достаточным влиянием в МВД, чтобы на самом деле заставить ментов подождать, пока до них не доедет особый корреспондент журнала «Вспыш. Ка».

– Ладно, – сказал я, смиряясь с неизбежным. – Поеду. А кто будет фотокором?

– Антон.

Вот тут я удивился по-настоящему.

Уроженец Минска Антон Бартлов по прозвищу Бартоломью работал в редакции еще дольше меня. По образованию он был художником, и вот уже два года исполнял обязанности художественного редактора журнала. О том, что он еще и фотографирует, я не знал.

Изумление отразилось у меня на физиономии, так что шеф счел нужным пояснить:

– Он давно у меня «в поле» просился и с техникой знаком. А тут такой случай. Вот я и решил… Ты понимаешь?

Судя по умению шефа противостоять всякого рода давлению и манипуляциям, Бартоломью не то что «просился», а переел Арнольду Тарасовичу плешь и изъязвил до цирроза печень.

– Э… понял, – на всякий случай сказал я. – Разрешите идти?

– Иди, – благосклонно кивнул шеф. – За Антоном зайдешь, в гараже предупреждены.

– Так точно, – бодро сказал я и вышел из кабинета.

– Командировка? – спросила Танечка.

– Несомненно, прелесть моя! – Я поглядел на нее и сладострастно улыбнулся. – Мне поручено под видом евнуха проникнуть в гарем султана брунейского и сделать репортаж о тяжкой судьбе его сто второй жены… Но даже среди дурманящих ароматов сераля и томных полногрудых красавиц я буду хранить твой светлый образ в глубине своего сердца.

Танечка покраснела и потупилась, а я отправился на поиски Бартоломью.

Нашего худреда я обнаружил в его рабочем закутке, гордо именовавшемся «кабинетом», где он пил кофе из устрашающих размеров белой кружки и разглядывал нечто цветастое на мониторе.

– И что ты тут сидишь? – спросил я, грозно насупившись. – Хватай «лейку» и поехали!

– Шеф разрешил, да? – Замахав от радости руками, Антон пролил кофе на клавиатуру, но не обратил на это внимания. – Ух ты, здорово! Подожди минутку, я сейчас! Ну, надо же!

Большой, шумный, жизнерадостный и непосредственный, он всегда напоминал мне толстого щенка, едва научившегося ходить и отправившегося исследовать мир, слегка переваливаясь на больших неуклюжих лапах. Бартоломью носил хвостик на затылке, был постоянно чем-то увлечен – очередной заморочкой или новой женщиной, и отличался удивительной неряшливостью.

Ко мне он относился точно советский ребенок шестидесятых к Юрию Гагарину.

Сборы заняли пять минут, и за это время Антон спихнул на пол кипу распечаток, плеснул кофе на джинсы, извлек из ящика стола профессиональный «Никон» и едва не забыл сотовый.

– Теперь я готов! – воскликнул он, таращась на меня.

– Тогда поехали.

Мы спустились на первый этаж и вышли из офиса. У крыльца нас ждала одна из редакционных машин – белый «Лексус» с красной надписью «Вспыш. Ка» на борту и символом журнала – охваченным пламенем взрыва черным шариком. Из-за руля мне помахал лопоухий и патлатый водила Аркадий, страстный поклонник тяжелой музыки.

– Здоро́во, – сказал я, забравшись в салон и пожав костистую ладонь. – Поехали, только быстро и без шума.

Аркадий, наверняка собиравшийся врубить какой-нибудь «Линкин Парк» или «Металлику», насупился, но спорить не стал. Мы вывернули на Варшавское шоссе и помчались прочь от офиса, а я полез в бардачок, чтобы проверить, на месте ли «боекомплект».

Так именовали набор необходимых для журналиста штуковин, имевшийся в каждой машине – на тот случай, если корреспондента вызвали «к станку» внезапно, как меня сегодня.

Диктофон, блокнот с десятком шариковых ручек и КПК с выходом в Интернет.

– Послушайте, мужики, я тут с такой девицей познакомился… – Бартоломью, похоже, начал рассказ об очередной своей любовной победе, сколь многословный, столь и фантастический.

Аркадий тяжко закряхтел, я про себя застонал.

Оба мы знали, что остановить болтовню худреда невозможно и что нам остается только слушать и терпеть.

До «Клязьмы» мы добрались к девяти вечера.

У ворот пансионата обнаружилась патрульная машина, и около нее – двое кабанов в серой форме. Один из них лениво махнул рукой, мы притормозили, и я опустил стекло в дверце.