Долина колокольчиков - Антонина Крейн

Я проснулась от дикого холода, вся дрожа под шкурой, которую йети оставили мне в качестве одеяла.

Она была такой же белой и густой, как шерсть самих снежных людей, и поначалу я ужаснулась:

— Это не скальп кого-нибудь из ваших, я надеюсь?

— Нет, — сказал Хендрикс, но уточнять не стал.

Не стала и я. На всякий случай.

Тем не менее, сейчас шкура не спасала. Это при том, что я легла спать и в шубе, и в трех парах носков, и даже в перчатках. Не укрытыми оставались только нос и глаза.

Но Берти был прав про зимнюю ночь: температура опустилась так низко, что даже в таком обмундировании и в наглухо запаянном шалаше оказалось до пепла холодно.

У полога стоял сундук с колокольчиками, на нем дрых снуи, раскинув ручки крестом, своим собственным тельцем пряча замок от гипотетических грабителей. Голден-Халла свернулся калачиком поодаль, тоже под шкурой, напоминая внезапно оживший — дышащий и тоже мерзнущий — холмик.

Мне не хотелось будить его, чтобы просить разжечь солнце-костер. Бедолага и так вчера ночью не спал, караулил Травкёра. Но у меня натурально всё онемело от холода. Надо было что-то делать.

Помявшись и помаявшись, припомнив множество книг про поведение героев, которым Вообще Не Жарко, я поржала, представив, что будет, если я нагло решу использовать спящего сыщика в роли грелки.

А потом мне неожиданно подумалось, что это не такая уж и плохая мысль. В смысле, не очень-то вежливая, конечно, но… Иногда так переклинит на какой-нибудь идее, что пока не осуществишь её, покоя не жди! Может, это проклятие — такие моменты. А может, подсказки от подсознания: ибо у самых глупых идей есть привычка трансформироваться в самый волшебный опыт.

В конце концов, на мне штук десять слоев одежды. Это едва ли покажется неприличным.

Поэтому, стуча зубами и сотрясаясь всем телом так, что казалось, я больна чем-то страшным, я на мысочках прошуровала к Голден-Халле и заползла под одеяло к попутчику.

— Ого! — не открывая глаз, отозвался Берти, когда я обхватила его на манер ленивца — руками и ногами сразу. — Вот это поворот!

— Спи-спи, — буркнула я. — Это не поворот, а жизненная необходимость! — и, угрожающе, — Я доверяю тебе, Голден-Халла.

— Хорошо! — рассмеялся Берти, повернулся и крепко обнял меня в ответ.

Вот и чудненько.

Я мысленно пробежалась по своему телу с проверкой, чтобы убедиться: все запчасти укутаны и будут согреты. Проблема возникла только с носом — очевидно ледяным.

Прикинув, куда его можно спрятать для максимального КПД, я решительно ткнулась в уже знакомую мне зону Голден-Халлы — в опрометчиво голую шею.

— Ауч! Предупредила бы! — откликнулся-вздрогнул сыщик при таком ледяном знакомстве, а потом… А потом в дело вступила пыльца.

Впрочем, я догадалась об этом далеко не сразу.

В первый момент я просто решила, что кто-то внутри меня сорвал к пепловой бабушке все предохранители чувств. Меня будто выхватили из бытия и поместили особенным стеклышком в яркий витраж — голубовато-зеленые всполохи легкости, радости, света.

Я наконец-то стала согреваться. Причем стремительно и несколько масштабнее, чем собиралась.

Я вдруг поняла, что мерзла уже так давно, что внутри у меня все стало хрупким и кристальным, и я очень боялась сломать это, а нужно было просто растопить.

Что зачерпывать рукою чувство так же просто, как и воду, и оно дарит такую же свежесть, а иногда — спасение. Что сидеть в темноте в одиночестве не безопасней, чем выйти на холм к ночному ветру и поднять лицо, увидеть свет далекой звезды и начать танцевать.

Что любовь ко всей огромной вселенной не отрицает любви и к кому-нибудь частному в ней. И что сама по себе любовь подвижна, текуча и полна свободы, а вовсе не давит могильной плитой. Что ты можешь не верить в нее до того самого момента, пока не встретишь впервые, а потом не верить просто не получится, да и не захочется — не верить.

Испуганно открыв глаза — это еще что за дела? — я увидела, как вокруг меня и замершего Голден-Халлы разгорается золотое свечение — такое же, как «облака на двоих» на улицах Овердила.

— Эм. Берти. Ты тоже это чувствуешь? — изумленно пробормотала я, не рискуя даже шевельнуться, тогда как сердце моё продолжало петь и смеяться, волнами излучать свет, ликуя, затапливая всё любовью.

Не моей, минуточку.

У меня такой отродясь не водилось.

— Чувствую! — растерянно отозвался Голден-Халла.

— Но что происходит?

— Не знаю, — районом лба я чувствовала его неуверенную улыбку. — Но у меня такое ощущение, будто я гуляю по твоей душе. Наткнулся, понимаешь, на калитку. И здесь очень красиво, — пауза. — Просто очень.

— Если ты — в моей душе, значит, это, — я шокированно продолжала прислушиваться к тому, как внутри меня страхи сменяются предвкушением, нерешительность — намереньем, опаска — готовностью рисковать, и только мечтательность — мечтательность, задумчивость и вера в чудо — остаются, как и прежде, вывернутыми на максимум. — …Это твоя?

— Надеюсь, тебе там уютно?

— Скорее, страшно. Не-не, в смысле, душа великолепная! Просто… Боги-хранители, Берти, у тебя всё настолько по-другому.

— Хм. Ну хоть немного симпатично? Если там вдруг бардак — извини! Я как-то не ждал гостей.

— Берти…

— Что? — насторожился он.

— Да так, — улыбнулась я.

Там этой его напускной самоуверенности и бравады не было. Вообще. Берти понял, что я это вижу, и тихонько выругался: слетают маски.

Я рассмеялась. Он тоже.

Мы, прижавшись друг к другу, хохотали долго, в полный голос, как два очень опасных психа, сотрясая холмы из шкур, и где-то вдалеке снуи недовольно пищал во сне, бунтуя против столь громких соседей.