Истинная для Ворона - Мирослава Адьяр

В моем мире их не было. Разве что радость и облегчение: наступал рассвет — и дозор его встречал без потерь. Это настоящее чудо.

Сейчас же я в незнакомом море, над головой неизвестные мне звезды, и я вообще не умею управлять кораблем. Могу только глазеть по сторонам и ждать, когда очередной шторм расколет посудину моего разума и разбросает его щепками по темноте.

Внутри непривычно тянет и горит, жжется крохотный «уголек», и каждое новое слово двоедушника только раздувает его сильнее, оставляя на коже невидимые отметины.

Зал вокруг переполнен людьми, но Герант урывает стол в самом углу, где над головой — только сциловая желтоватая лампа, а на стенах пляшут причудливые тени.

Местечко называется «Голубятней» — двухэтажный дом, сложенный из искусственных брусьев, прижимающийся к зданию Звездной гильдии с другой стороны от площади, как раз у самой границы торгового квартала.

Сюда частенько захаживают пилоты: обменяться новостями и услугами, а иногда и просто сыграть в голографические карты.

Внутри — искусственные деревянные столы, стулья с высокими спинками, у противоположной от двери стены жаркой охрой потрескивает очаг, к потолку летит искристый смех и чья-то безудержная ругань. Галдеж не утихает ни на секунду, а кто-то даже показывает фокусы со своим зверем. Двоедушники в этом городе не редкость.

Воздух так упоительно пахнет гвоздикой, крепкой шанарской настойкой, жареным мясом и перцем, что почти невозможно вздохнуть.

От такого количества народа становится зябко, но Герант сжимает мои пальцы в руке и уверенно подводит к столу. Рядом, будто из-под земли, сразу вырастает юркая кареглазая девчонка и записывает заказ, из которого я понимаю аж целый ничего. Она лихо подмигивает двоедушнику, разворачивается на пятках и бежит к кухне, а я невольно всматриваюсь в лицо Геранта, пытаясь уловить там тень хоть какого-то интереса, но мужчина смотрит только на меня.

Садится напротив, впивается пристальным взглядом и, сложив ладони, будто в молитве, прикладывает их ко рту. Думает о чем-то, ни слова не говорит.

Секунда. Вторая.

Невыносимая третья.

Я невольно ерзаю и пытаюсь отвернуться, но получается паршиво. Барахтаюсь только, как рыба на крючке, не могу соскочить. Желтые глаза примораживают меня к сидушке, внимательно изучают, выворачивают наизнанку, перетряхивают все мысли и царапают не хуже раскаленных колючек.

Утыкаюсь взглядом в стол. Вывожу пальцем узоры на гладкой поверхности, черчу круги и спирали, постукиваю ногтем по каждой новой завитушке и вздрагиваю, когда Герант ловит мою ладонь и подносит к губам.

Все еще ничего не говорит — только слабая ухмылка ломает его губы, а на дне зрачков плещется искрящаяся красным чернота.

— Ты хотел поговорить, — сглатываю, а он только шире улыбается, и меня пробирает крупная дрожь при виде острых крупных клыков.

— Давно надо было, — кончики пальцев очерчивают его рот, я чувствую, как теплое дыхание ласкает кожу. — Я — трус, Ши.

— Чего это вдруг?

Желтая глубина темнеет, вспыхивает в свете лампы.

— Потому что не могу сказать женщине, что хочу ее.

— Будь я на твоем месте, то никогда бы не смогла это сказать.

Ухожу от ответа, от очевидного признания. Я верчусь ужом в отчаянной попытке свести все к простой шутке, но не выходит. Глаза двоедушника не дают мне отвернуться — некуда бежать, не отвертеться от сказанных слов.

И, где-то под толстой коркой из страха и сомнений, совсем уж не к месту вспыхивает огонек облегчения. Давлю улыбку, сжимаю губы, чтобы ничем не выдать охватившее меня смятение.

Он не приходил не потому, что я ему противна. Вовсе нет.

Кареглазая девчонка ставит на стол бутылку темно-зеленого стекла, два стакана и фрукты, а я вздрагиваю от неожиданности и отнимаю руку. Прячу ее под стол, стискиваю ткань штанов так, что вот-вот услышу треск.

— Ты же, вроде как, меня не боишься, — тянет Герант и разливает пряный напиток. Золотистый, густой, остро пахнущий барбарисом и мятой.

— Решил меня споить?

— А если я отвечу «да»? — Видимо выражение моего лица было таким ошарашенным, что Герант тихо рассмеялся. — Это виранское вино. Самое легкое, что здесь есть. Я не поклонник крепкого алкоголя.

Осторожно тянусь к стакану, принюхиваюсь — и от одной только сладости голову ведет, а в теле разливается приятная истома. Когда я пила в последний раз? Лет пять назад, не меньше. Север ввел сухой закон: никакого алкоголя, особенно среди дозорных. Каждому следовало быть готовым к бою, в любой момент.

И я совсем не знаю, что могу натворить, если выпью…

А меня это вообще волнует?

Шальная мысль проносится в сознании раскаленной кометой, разметая огненным хвостом все мысли и сомнения.

От первого глотка во рту становится нестерпимо сладко, даже приторно, а потом приходит кисловатое послевкусие, сдавливает корень языка и скатывается по пищеводу обжигающей волной.

Жар растекается крохотными пузырьками от макушки до самых пальцев ног, а по ладоням рассыпаются приятные холодные колючки, точно зачерпнул пригоршню рыхлого снега.

Мир будто расцвечивается яркими красками. Невидимый художник брызгает на холст густые пятна охры и зелени.

— Что ты знаешь о «выборе зверя», Ши?

Его голос ласкает кожу, и я прикрываю глаза от удовольствия, аккуратно ставлю стакан на стол и ловлю взгляд Геранта — уже совсем не такой страшный, как минуту назад.

— Двоедушники с нами не откровенничали, — не знаю, почему меня тянет оправдаться. — Мы обсуждали что-то нейтральное, чтобы очистить головы от проблем. А выбор, как я понимаю, — тема личная. Интимная.

— Так и есть, — Герант кивает и отпивает немного вина. Всего полглотка. — Если в двух словах, то душа зверя, по каким-то своим неведомым критериям, может выбрать двоедушнику партнера. Как она это делает — неясно, но выбор может произойти в любой момент. Встретил ты человека, и — бах! — зверь указывает на него.

— И человек не может противостоять?

Мужчина пожимает плечами.

— В теории. Кому-то даже удавалось, но исключения только подтверждают правило. Выбор нельзя оспорить. Это сведет тебя с ума. — Герант выразительно крутит пальцем у виска и как-то совсем уж натянуто улыбается.

Я знаю, куда дует ветер этого разговора, но оттягиваю момент.

Неосознанно. Просто из-за внутреннего упрямства и колючего страха перед неизвестным.

Двоедушник откашливается, и я с кристальной четкостью понимаю, что ему так же тяжело, как и мне.

Нет…

Во сто крат тяжелее.

Я вижу это по упрямой складке на лбу, по закушенной губе, по нервному постукиванию пальцев. По тихой, затаенной мольбе во взгляде, по словам, что вот-вот должны сорваться, упасть камнями на стол, прокатиться по нему и удариться об меня.