Воин. Голос булата - Дмитрий Янковский

Микулка проснулся, когда утренняя прохлада перелезла через потухший костер и забралась к нему под одеяло. Он потянулся и открыл один глаз, потом морщась открыл другой, но легче от этого не стало. От пережитых волнений и хмеля голова болела нещадно, раскалывалась, хоть бочковыми обручами стягивай.

– Эх… – уныло молвил паренек, усаживаясь на тюфяк. – Один раз в жизни праздник приключился, и тот боком вылез.

Он оглядел пещеру, убедился, что его одиночество не было порождением тяжелого сна, из которого он только что выбрался, почесал затылок и снова подал голос:

– Дива! Дивушка… Эх. Совсем что-то мне худо.

Никто не отозвался, поэтому Микулка встал, удивленно оглядел кусок остывшего мяса зажатый в правом кулаке, отбросил его брезгливо и вышел из пещеры на свет божий.

Погода стояла изумительная, солнце бросалось лучами в море и вода игриво откидывала слепящие отблески обратно в хрустальную синеву небес. От мягкого соленого ветра, пахнущего водорослями, стало как будто легче и Микулка с удовольствием присел на умытую волнами гальку. Справа раздался неясный шорох. Он с трудом повернул голову и увидел Диву, идущую почти по самой кромке прибоя.

– Проснулся, герой? – насмешливо спросила она.

– Чего скалишься? – хмуро спросил паренек – Бабье ли дело, над мужскими делами насмехаться?

Ее фигура едва угадывалась под бдительными покровами длинного платья, но даже того, что угадывалось, с лихвой хватило на то, чтоб Микулка забыл о головной боли и шершавой тяжести в желудке.

– Да уж конечно, не бабье… – сверкнула Дива белым жемчугом яркой улыбки. – Нам бы только кувшины с олом подносить, да вас, захмелевших, до дома дотягивать. Ты же так вчера набрался, что со свинячьей ногой спать уложился.

– Да ты мне чай не жена, чтоб упреками стыдить… – ляпнул Микулка и тут же осекся. – Ну… Праздник вчера ведь был! Победа… Первая моя победа и первый праздник. Я же под Киевом ничего кроме засохшей полбы не видел, в землянке жил.

– Да я тоже не в хрустальном тереме. Да ладно, что было, то было, но с трезвым умом ты мне больше по нраву.

– По нраву? – Микулка даже встал от неожиданности. – Я думал, что люб тебе, думал, что поедешь ты со мной в Новгород как жена моя.

– Экий ты скорый! – подняла подбородок Дива. – Долго ли я тебя знаю? Не дарил ты мне венка на Купалин день, не прыгал за меня через огонь в Масленицу, а уже свататься собрался?

– Так я же…

– Почти княже? – рассмеялась девушка. – Не серчай, не злись. Мил ты сердцу моему, но не все от меня одной зависит. И как с женой тебе со мной не один мед будет. Потому хочу я чтоб ты не только мужской жаждой восхотел меня, хочу, чтоб умом и сердцем меня принял такую, какая я есть. Иначе беды не миновать.

– И долго ты думать будешь? – нахмурился Микулка. – Мне ехать надо, потому как с полудня весна подступает, ежели не поспею в срок, разойдется лед на болотах закиевских, а тогда придется лета ждать, чтобы все подсохло.

– А ты собирайся… Само все решится. Сколько коня не гони, а задние ноги передних не обгонят.

– Утешила… Ладно, вижу я, что ты о чем-то таком ведаешь, о чем я не знаю. Но пока не жена ты мне, не могу я тебе указывать. Решай сама. Но знай, не только женская прелесть в тебе меня прельстила…

Он повернулся и пошел вдоль обрыва туда, где можно было подняться к веси.

Ветерок встретил его радостным всхрапом, да оно и понятно, не многие кони пережили тризну по своему хозяину. Хотя и Микулке было отчего радоваться – не так много витязей просыпались с похмелья после собственной тризны. Кругом, закутавшись в теплое, дремали у затухших костров люди, по всей долине разбрелись кони, но кое где из леса уже слышался стук топора – это русичи рубили новые избы.

Вокруг оставленного ночью стола бегали уцелевшие от нашествия печенегов собаки, побирались под лавками, а особенно наглые и молодые, которые не отведали еще доброго русского сапога, выхватывали куски прямо из тарелок. Микулка издалека завидел седобородого старца, который объяснял что-то троим крепким мужикам с топорами, показывал рукой то на озеро, то на лес.