На границе чумы - Лариса Петровичева

– Видишь, там костер почти погас? – Лежич кивнул, и Брик продолжал: – Иди туда. Караульный там наверняка заснул. И в поселки пока не суйся, поплутай. На всякий случай…

Брик не мог сказать точно, но, похоже, Лежич задорно ему подмигнул.

– Спасибо тебе, брат. Даст Заступник, свидимся еще.

И он растворился в ночи. А Брик сидел, глядя туда, куда отправился младший, и вслушиваясь в тишину, которую не нарушал ни единый звук. Уж не привиделся ли ему давно пропавший младший брат, не сон ли это был, тихий и грустный, который настолько близок сердцу, что кажется явью…

Так Брик и сидел у своего костра до самого утра, периодически подкладывая поленья и размышляя о том, что если твой младший брат упал в прорубь, то у тебя есть два пути: либо вытащить его, либо дать утонуть. Потом пришел сменщик и заступил на караул, а Брик отправился спать.

А Лежич шел себе налегке, насвистывая старинную моряцкую песенку и довольно озираясь по сторонам. Полное отсутствие денег и вещей видавшего виды разбойника не печалило, а припрятанный в поясе южный метательный нож вселял уверенность в том, что жизнь налаживается. Если бы Брик не отпустил брата по-хорошему, то этот нож, брошенный опытной рукой, пробил бы ему горло. Но все обошлось: старший всегда был немного романтичным и в гораздо большей степени – размазней. И, разумеется, Лежич не собирался прислушиваться к его совету и отсиживаться по кустам: поклонение мощам давало Лежичу надежду на то, что зараза его не коснулась.

Тут надобно заметить, что мощи святого Симеона Лекарника славились по всей Дее как чудотворные, исцеляющие от болезней и защищающие в первую очередь от отравлений и ядов. Дело было в том, что храм Симеона Лекарника стоял возле источника минеральной воды (якобы Симеон встретил Змеедушца и с горячей молитвой Заступнику ударил его своей тростью, Змеедушец вполне предсказуемо провалился в Гремучую Бездну, а на месте битвы забил вдруг источник), и ее целительные свойства – вместе с традиционно употребляемым во время причастий в храме отваром сапаши – повышали иммунитет и благотворно действовали на легкие и печень. Лежич обретался при храме три седмицы и выпил там едва ли не большую бочку целебной воды, так что никаких опасений за свое здоровье у него не было.

В столицу он, конечно, соваться бы не стал: ни один разбойник не горит желанием раскланиваться с полицией и инквизицией на каждом углу, да и маловероятно, чтобы стражи порядка хотели его видеть. А вот какая-нибудь глухомань, с мальвами по палисадникам и свиньей в луже на главной площади, сейчас пришлась бы очень кстати: в таких тихих уголках обязательно обнаруживаются вдовушки, охочие до мужской ласки и крепкой руки в хозяйстве, – можно было бы перезимовать, не думая о том, где доставать еду и крышу над головой, а по весне, когда сойдет снег и просохнут дороги, не худо будет и на юг отправиться, напомнить о себе зажравшимся купцам, которые отчего-то думают, что их товар да доход обладают какой-то неприкосновенностью.

Как же Лежич любил юг! Стройные высокие деревья, достающие верхушками едва ли не до самого неба, соленый морской воздух, что дарит легким изысканные ласки своим прикосновением, горячее солнце, прекрасное вино, а не то кислое пойло, которое пьют по всему остальному Аальхарну, и, разумеется, женщины… Как бы хотелось ему сейчас не шагать по еще не просохшей после дождя дороге, а лежать где-нибудь на каменистом пляже Антолии в обнимку с пышногрудой и легкодоступной смуглокожей красоткой и, помимо всего прочего, читать ей стихи… Лежич так размечтался, что едва не попал под повозку, и из приятных раздумий его вывел окрик:

– Куда прешь, перо тебе в печинку!

Лежич отскочил на обочину и обернулся. На дороге застыла крытая повозка с косматым кучером, который угрюмо смотрел на Лежича из-под кустистых бровей и сжимал в желтых, но крепких зубах трубку с неимоверно вонючим табаком. Разбойник всмотрелся: возничий одет был тепло, но очень бедно, с такого и взять нечего.

– Я бы вот поинтересовался, – сказал возничий, – отчего это ты тащишься по дороге да по сторонам не смотришь? Жить, что ли, надоело? Так иди вон на стройку храма, там и пользу принесешь, и помрешь заодно.

Лежич хотел было сказать, что он только что оттуда, но предпочел по этому поводу промолчать и спросил:

– А я бы вот поинтересовался, откуда это ты такой умный взялся? Небось грамотный?

– Нет, – совершенно серьезно ответил возничий. – Это потому, что я ем орехи. Кто орехи ест, тот будет очень умный, так и в Писании сказано. Вон, – он мотнул головой в сторону, – десять мешков везу в столицу.

– В столицу мне ни к чему, – сказал Лежич. – А какая тут ближайшая деревня? А то я не местный.

– Что не местный, вижу, – заявил возничий, – больно рожа у тебя черная. Ну а ближайшая деревня тут – Кучки, я оттуда родом. Если хочешь, то подвезу.

Упрашивать Лежича не пришлось, а замечание по поводу южной смуглости, совершенно неуместной среди тутошних блондинов нордической наружности, он и совсем пропустил мимо ушей. Он удобно устроился рядом с возницей, и повозка тронулась. Потянулись по сторонам дороги поля да перелески, воздух был чист и прозрачен, как бывает только осенью, а яркие краски облетающих лесов казались влажно расплывчатыми. Красивое место, конечно, только куда ему до юга… Там сейчас еще очень тепло, и на маленьких, прилепленных к склонам гор виноградниках собирают золотистые, кокетливо припудренные горьковатой пылью кисти, чтобы потом сложить их в темные бочки, и невинные – да, именно невинные, и это очень важно! – девушки станут танцевать на ягодах, выжимая из них сок: умопомрачительный, терпкий, оставляющий на языке не вкус, но словно бы сам замысел вкуса…

– О чем призадумался? – окликнул его возница.

Лежич встрепенулся, и пропали девушки, юг и бочки, а вместо дивного аромата молодого вина в ноздри набилась табачная вонь.

– Да так, о разном, – уклончиво ответил Лежич. – Табачок у тебя больно крепок.

– Что есть, то есть, – гордо ответил возница. – Я в него еще трав подмешиваю и навозу.

Лежича аж передернуло. Интересные люди в Кучках живут. Впрочем, живут какие есть, лишь бы в кашу чего ненужного не подмешивали, а так Лежич со всяким общий язык найдет.

– Меня, к слову, Лежичем звать, – сказал он.

Возница внимательно посмотрел на него и тоже назвался:

– А я Прош. Ты в Кучки к кому-то в гости или так, поозоровать?

Лежич пожал плечами.

– Человек я не озорной, а очень даже основательный. Если у вас там хорошо, то и останусь. Годы уже подходящие, надо и семью заводить.

Прош спрятал трубку в карман и одобрительно покачал головой.

– Семья – это хорошо, это правильно. Вон у нас Мартынка второй год вдовая, а баба очень хорошая, трудолюбивая. И домишко весьма даже неплохой. Подправить там только кое-чего, ну да то не трудно, если руки из нужного места растут.

На руки Лежич никогда не жаловался. Жизнь охотника, странника, бродяги и бандита привела к тому, что он умел делать все: и бить крохотных пуховок в глаз, не портя шкуру, и класть кирпичи, и даже варить очень вкусную кашу с мясом. Вдалеке показались первые домишки – наверно, те самые Кучки. И правда: толпятся рядом друг с другом, будто им холодно и они изо всех сил пытаются согреться. Хотя деревенька неплохая: в основном, дома ухоженные, каменные, крытые черепицей, а не охапками сена, которое так и норовит разворошить ветер. Пожалуй, зимовать тут будет очень даже неплохо.