На границе чумы - Лариса Петровичева

– Только мертвый не боится смерти, – произнес Шани, невольно процитировав старинную земную песенку.

Да, ему будет очень больно, однако сдаваться он не собирается и уж тем более оговаривать себя. Сейчас бы таблетку земного аппитума, который блокирует боль, и организм перестает ее воспринимать, но аппитум хранился в сейфе Шани, в аптечке, выданной Гармонией ссыльному подростку, и давным-давно был просрочен; что ж, придется как-нибудь обойтись без него, тем более что он и так не испытывал того отвратительного парализующего страха, почти первобытного ужаса, который мгновенно превращал в кисель сильных и стойких людей.

– Философствуешь, – утвердительно промолвил Луш. – Что мне в тебе всегда нравилось, так это хладнокровие. Слышь, ты, – обратился он к заплечных дел мастеру, – крути давай.

Коваш нахмурился:

– Не по протоколу, сир. Нельзя.

– Да уж, наплодил ты крючкотворов, – произнес государь. – Как знал, что на дыбе и закончишь… Ладно. Тогда первый вопрос. Когда и как ты вошел в преступный сговор с ведьмой Диной Картуш, предал Заступника и государя и решил наслать мор на страну?

Выходит, он знает настоящее имя Дины – наверняка служба безопасности рыла землю носом. Должно быть, такая и была ему нужна: скомпрометировавшая себя в прошлом и согласная на все ради реализации своей мечты. И уже не ее вина, что мечта умерла, едва появившись на свет…

– Я не входил ни с кем в сговоры, – ответил Шани, – и не совершал ничего противоречащего земному и небесному правосудию.

Луш кивнул – он ожидал именно этого.

– Ну что, вопрос задан, а еретик упорствует в ереси. Настырный попался, – сказал он и обернулся к Ковашу: – Крути уже. Теперь все по протоколу.

Коваш подошел к Шани, проверил, насколько крепко затянуты веревки и шепнул на ухо:

– Не бойтесь, ваша бдительность. Больно не будет.

Но больно все-таки было.

Вокруг него и в нем была тьма. Не жестокая, насколько может быть жесток окончательный финал, вовсе нет – мягкая и теплая, убаюкивающая. Хотелось полностью в ней раствориться и перестать быть собой, но Шани знал, что грубая внешняя сила ему этого не позволит.

– Ваша бдительность… Ваша бдительность…

Вот, пожалуйста…

Голос доносился будто бы из-под воды, гулко гудя в ушах и раскатываясь тяжелыми каплями. Да, это Коваш, и он зовет своего бывшего начальника.

– Ваша бдительность, очнитесь!

Отвратительный, выворачивающий наизнанку запах нюхательной соли окончательно привел Шани в себя. Он открыл глаза: высоко-высоко над ним плавал потолок допросной, чуть ниже маячила перепуганная физиономия Коваша. Если бы не дикая разламывающая боль по всему телу, то Шани, пожалуй, рассмеялся бы: настолько непривычен был вид встревоженного мастера заплечных дел.

– Простите, ваша бдительность, – и в поле зрения появилась рука Коваша с резко пахнущим флаконом. – Я уж старался, старался потише…

Шани прислушался к себе, повел левым плечом и обнаружил, что оно плотно перевязано. Коваш виновато вздохнул.

– Сам не знал, что так получится, ваша бдительность… Вы лежите, не шевелитесь, – он посмотрел куда-то в сторону и прошептал: – Там девушку привезли со строительства.

Шани ощутил внезапный странный холод в груди.

– Где она?

– В камере, – отвечал Коваш. На его привычно угрюмом лице неожиданно промелькнуло что-то вроде жалости. – Она заразная, уже кровью плакать начала. Государь к ней пошел.

Вот и все, с какой-то внутренней горькой опустошенностью подумал Шани. В памяти мелькнул тот миг, когда Дина подошла к нему в зале заседаний: невероятно красивая и неописуемо энергичная – в ней словно горел тихий и ровный огонь… Усилием воли Шани оборвал воспоминание: теперь уже все кончено, а тоской делу не поможешь, и лучше сохранить ее в памяти прекрасной, чем представлять, каково ей теперь, на пороге смерти, когда дышать почти невозможно, а по щекам струятся алые слезы.

– Помоги мне сесть, – попросил Шани.

Коваш со всей возможной осторожностью усадил его на лежанке; сморщившись от боли, Шани дотронулся до вывихнутого плеча и негромко выругался.

– Ничего, ваша бдительность, ничего, – успокаивающе заговорил Коваш. Он и не скрывал, что патрон, пусть и бывший, пусть и в двух шагах от костра, для него был важнее, чем приказы государя и выбитые показания. – Я смазал лапницей, сейчас полегче станет.

– Я говорил что-нибудь? – поинтересовался Шани.

Коваш радостно улыбнулся, обнажив железные зубы.

– Упорствовали, ваша бдительность, – ответил он, словно испытывал гордость за стойкость начальника. В юридическом смысле это означало, что Шани не дал никаких показаний, на вопросы не отвечал и пытку вытерпел. Теперь его ждал костер.

От предсказуемости будущего ему стало даже как-то спокойней на душе. Шани всегда любил уверенность и определенность, пусть даже и в таких делах, как дата собственной смерти. Впрочем, он и не собирался умирать.

– Когда меня казнят? – совершенно буднично осведомился Шани.

Уважение на физиономии Коваша стало просто безграничным.

– Завтра утром, ваша бдительность. А сейчас вечер, уже вторая молитва к Заступнику отчитана. Ваша милость… Вы как сами хотели бы?.. Яду или вервие?

Да, бывало и такое: приговоренный, раскаявшийся в грешных делах своих или сумевший заплатить палачу, принимал яд и умирал без мучений, едва взойдя на костер, либо палач накидывал на его шею тонкую петлю и душил – умирать так все-таки было легче, чем гореть заживо, хотя, по большей части, казнимые умирали в конце концов не от огня, а от отравления дымом.

Шани отрицательно покачал головой.

– Ни то ни другое. Я хотел бы нож.

Коваш понимающе кивнул и придвинул поближе свой ящик с инструментами. Шани заглянул внутрь: идеальной порядок, прекрасное состояние – ни пятнышка ржавчины, и одних ножей едва ли не десяток. Шани выбрал один из них, покрутил в пальцах: нож прекрасно ложился в руку и не выскальзывал. Идеальное оружие.

– Отличный выбор, ваша бдительность, – произнес Коваш. Он, видно, решил, что Шани хочет зарезаться в камере: такая смерть была намного почетней постыдного сожжения, тем более для особы столь высокого звания, фактически второго человека в государстве. – Я разумею, что так оно и правильней будет.

– Возможно, – кивнул Шани и повторил: – Возможно.

Он едва успел спрятать нож под те лохмотья, в которые превратилась его одежда, как дверь допросной отворились, и вошел государь с двумя охранцами.

– В камеру его, – мотнул он головой в сторону Шани.

Охранцы подошли, и один из них резким рывком поставил Шани на ноги, а второй, под одобрительный взгляд владыки, огулял шеф-инквизитора дубинкой по бокам. Коваш дернулся было помочь, но остановился, понимая, что силы не равны. Больше всего Шани боялся, что спрятанный нож вывалится или звякнет, но с этим все обошлось, и шеф-инквизитора поволокли из допросной прочь. Луш смотрел на него с сытым удовлетворением.