Белые Волки Перуна - Сергей Шведов

- Так наша рать стояла не под стенами, - возразил боярин Путна. - А Владимир как тать ворвался в наши земли.

Высказывались вроде против Владимира, а получалось как-будто против Ярополка. Что ни говори, а силой прибрал к рукам Ярополк Древлянский удел брата Олега и другого своего брата согнал с Новгородского удела. И выходило - если Ярополку можно, то почему Владимиру нельзя? И если сейчас созвать киевское вече, то неизвестно, что оно скажет на виду у Владимировых дружин.

- Владимиров напуск мы отразим, - бодро сказал Отеня. - Сил хватит.

- Так же говорил и Рогволд Полоцкий,- вздохнул боярин Боримир. - А где он теперь?

- Хабар рассказывал, что головы Рогволду и его сыновьям рубили полоцкие бояре, а кто рубить не хотел, тот за строптивость своей головы лишался, - вздохнул тяжко Блуд. - Так-то вот, бояре.

А более никто ничего не сказал и даже не глянул открыто Ярополку в глаза. Князь тоже молчал и щурился на ближников, прикидывая в уме, смахнул бы ему голову тот или иной боярин или подставил бы под меч свою? Страшный это был прикид и страшный выбор, но среди полоцких бояр всё-таки нашлись такие, кто не поднял меч на князя, а найдутся ли такие среди киевских? И не было за столом боярина, в котором не усомнился бы Ярополк. Нет, будь Ярополк в силе, все они стояли бы за него горой. Но слабых князей, похоже, не бывает – коли ты слаб, то уже не князь. И здесь трудно рассчитывать на преданность, а можно только на жалость. Но это уже не боярский выбор, а человеческий.

Из Детинца боярин Блуд возвращался рука об руку с боярином Ставром, а одесную от Ставра трусил на гнедке боярин Басалай. Широка киевская улица - три верших в ряд и ещё одна повозка проехать может. И мощена не деревом, как в Новгороде, а камнем. Камень крепче дерева. Случалось боярину Блуду бывать в землях дальних и любоваться каменными палатами, а всё же дерево сердцу приятней. И для здоровья полезней жить в деревянном тереме, а камень впитывает сырость, и от этого у живущих в тех палатах ломит кости.

- Зато горит дерево веселей, - вздохнул боярин Ставр. - Как пыхнет, так не враз потушишь.

- Горит от небрежения людского, - возразил Басалай. - Само по себе не пыхнет.

- А гнев Перунов? - напомнил Ставр. - Как ударит молния, так займется всё жаром.

И сразу притихли все трое, вслушиваясь в собачий лай, что нёсся с каждого киевского подворья. Да ещё и не в один голос лаяли, а целыми сворами - который бухает как в било, а который с повизгиваниями.

- Если Владимир надолго встанет под стены, так придётся собачатину есть,- нарушил молчание Басалай.- На голодное брюхо любое мясо в охотку, - поддержал его Ставр.

Боярин Блуд пока что не смотрел на собак с этой точки зрения, но если уж придётся есть собачатину, то на пир он непременно поедет к боярину Ставру, его собаки самые жирные в округе.

Посмеялись Блудовой шутке все трое, но сдержанно. Слишком уж эта шутка была похожа на правду и вполне могла икнуться собачьим мясом.

Ночь была на удивление тёмной, и даже десятка факелов, зажженных мечниками, не хватало, чтобы выхватить из темноты изрядный кусок дороги. Добро ещё, что эта дорога была всем знакома, а то неровен час и заблудились бы после пира. Вслух об этом Блуд говорить не стал, чтобы не обидеть боярина Басалая, который однажды по хмельному делу полез в чужую усадьбу, как в свою собственную, переполошив соседей.

- Быть в эту ночь дождю, - сказал Блуд, поднимая глаза к небу, на котором не было ни одного светлого пятна.

- Как бы ни с грозою, - согласился Ставр. - Страшен Перун в гневе.

А на родном подворье Блуда уже ждали - расторопный щербатый бродяга даже придержал боярина за локоток, дабы в темноте не оступился. Оно, конечно, можно было бы кликнуть мечников да прогнать наглеца со двора, но это если уж совсем быть без ума, а если тем же самым умом кинуть, то принять надо щербатого пусть и не дорогим гостем, но во всяком случае по-доброму.

Держался Добрынин посланец с достоинством, хотя портище на нём было драное, а на ногах не сапоги, а лапти. Крикнул Блуд ключнице, чтобы принесла гостю браги. Чарку тот принял, смочил редкие усы, но отпил без жадности - ума пропивать не захотел щербатый.

- Кости что-то ломит, - вздохнул Блуд. - Видимо к дождю.

Бакуня в ответ только кивнул головой. Противу своего прозвища был он молчалив, а может просто давал возможность высказаться хозяину.

- Я к тому, что как бы огненной стрелой не ударило в амбары на торговой площади. А то припасов в Киеве и без того не густо. Взбаламутится народ - не остановишь.

Если судить по глазам, то щербатый не тянул на глупца, и слова Блудовы он понял верно, а потому не стал больше томить боярина у крыльца, уступил дорогу и словно растаял в темноте. Надо полагать, не один он в Киеве печальник Перунов, найдётся достаточно охотников помочь Ударяющему богу, если тот не попадёт стрелой в амбар.

Заснул боярин почти сразу же, как только возлег на ложе, потеснив слегка горячую жёнку. Прямо огнём пышет его младшая в эту и без того душную ночь. Но как-то недосуг было боярину гасить тот огонь, а потому и притихла обиженно Славна и отвернулась к стене. Людмила, жёна старшая, та много спокойнее будет, а эту Блуд похоже напрасно взял на седой волос.

Спал боярин беспокойно, а проснулся от того, что Славна толкнула его в бок.

- Горим, боярин, - крикнул от порога холоп Пятеря. - Как есть горим.

У Блуда захолодело в груди, ухватился за сапог, а нога не идёт, в глазах темно, хотел крикнуть жёне, чтобы подсобила, а крик тот застрял в горле.

- Да не у нас горит, - зевнула Славна, - а на Торговой площади.

Боярин с облегчения большого запустил сапогом в лохматого Пятерю, да промахнулся малость, разнеся вдребезги корчагу, привезённую из греческих земель. От таких убытков Славна схватилась за голову и завыла в голос.

- Запорю, - заорал Блуд на Пятерю и ринулся оттаскать его за волосы.

Да забыл впопыхах, что одна нога наполовину в сапог обута. Даже половицы ложницы взвизгнули жалобно, принимая на себя тело боярина. Ну и лбом смачно приложился Блуд обо что-то твёрдое. Так смачно, что искры из глаз посыпались, как молнии из зениц Перуновых.

Сбежавшаяся челядь подняла боярина с половиц под белы рученьки и усадила на ложе. Блуд долго пучил глаза и тряс головой, пока наконец догадливая Славна не поднесла ему чарку фряжского вина, после которой боярину полегчало. Срамить Пятерю не было сил, а махать витенем, тем более. Начатый со столь скорбного события день не сулил Блуду ничего хорошего, но рассиживаться было недосуг.

- Вели седлать коня, - рыкнул боярин на перепуганного Пятерю.

Долго боярин кряхтя надевал порты, а потом уже с помощью Славны пристроил на ноги проклятые сапоги. Расторопная жёнка трясла грудями прямо у Блудовых колен, а оттого боярину стало томно. Кабы не этот пожар, может и приласкал бы по утру белую лебёдушку, а так только покрякал селезнем да махнул рукой.